что подарить турецкому мужчине, что привезти из России в Турцию

ПРЕДЫДУЩАЯ НА ГЛАВНУЮ СЛЕДУЩАЯ
цены на работы
что подарить турецкому мужчине

портретная матрешка из четырех кукол с четырьмя портретами одного и того же господина, гражданина Турции, бизнесмена, футболиста и просто хорошего человека, этот гражданин Турции ведет свой бизнес в Москве и тут проживает..., подарок в Турцию из России, портретная матрешка из четырех кукол с четырьмя портретами одного и того же господина, гражданина Турции, бизнесмена, футболиста и просто хорошего человека, этот гражджанин Турции ведет свой бизнес в Москве и тут проживает...
подарки из России в турцию
простая турецкая семья, портрет юбиляра турка на первой кукле, сам господин изображен в образе русского царя, а вся его семья его подданые, царица и бояре
что можно привезти в турцию из россии

что подарить турецкому мужчине

Самым известным гражданином России, потом СССР и одновременно сыном турецкого верно поданного был как известно знаменитый Остап Бендер, этот неутомимый авантюрист и охотник за миллионами исколесил всю Советскую Россию мать и одновременно покорил сердца многих русских девушек....через сто лет его похождений, уже после развала СССР границы запертые на замок оказались достаточно зыбкими и наши соседи турки начали ездить к нам в Россию, а россияне начали активно ездить в Турцию, турки и русские стали знакомиться, дружить, появилось огромное число общих смешанных семей и детей от смешанных браков и теперь вопрос что же подарить турку из России или что привезти в Турцию в подарок стал весьма актуальным, при этом если вы раскроете интернет под запросом ЧТО ПОДАРИТЬ ТУРКУ, то вместо радостного гражданина Турции сжимающего в крепких руках портретную матрешку из России вы увидите фотографии прибора для варки кофе под названием ТУРКА, иконечно всем понятно что турок это не турка, но яндексу и его представителю на Земле Яше этого объяснить совершенно невозможно и вместо подарка представителю страны нашего южного Черно морского соседа мы видим какую то железную дребедень, а именно железную кружку для варки кофе под названием ТУРКА, какая может быть связь между турком мужчиной и этой самой железной ТУРКОЙ я не понимаю, но ЯНДЕКС сам по большоу счету не более чем робот и втолковать ему что это совершенно разные понятия ТУРКА длдя варки кофе и турки как граждане, словом и я решил восполнить этот пробел и досадное недоразумение и надеюсь что в поиске по картинкам граждане России выезжающие в Турцию на отдых или на постоянное жительство смогут увидеть именно мои великолепные матрешки с портретами их турецких друзей , родственников, деловых партнеров и даже мужей .

координаты художника портретиста русской матрешки Россия Москва метро Динамо или Савеловская +7 903 598 35 00 Григорий

подарок гражданину Турции
четыре портрета одного и того же гражданина Турции мужчины известного спортсмена баскетболиста с мировым именем играющего за спортивный клуб ЦСКА, главная кукла матрешки имеет высоту 40 см, в современном мире можно будучи гражданином Турции играть за сборную России, границы между странами становятся все расплывчатей и легко преодолимы для мастеров своего дела и нас простых граждан
подарок турецкая свадьба
турецкие мужчины по своему характеру похожи на русских, только не пьют)))...но если вспомнить что когда то предки турецкого народа переселились во времена Атиллы из Горного Алтая в теплую Турцию отвоевав ее у народа древнего Рима, то изначальная близость характеров русских и турок становится понятной, мы изначально соседи и сами турки даже сибиряки, хотя не все и знают об этом... матрешка на фото выше изготовлена на заказ в подарок на деревянную свадьбу, невеста русская, а он гражданин Турции, обычная теперь смешанная турецко русская семья, за пять лет семейной жизни появились две дочери, старшая девочка вылитая турчаночка ,а у младшей лицо русское, но глазки все равно темненькие...... на правой части фотографии на куклах папы и мамы виды Стамбула, а на куклах с портретами детей на обратной стороне детские игрушки
что подарить на турецкую свадьбу
богатый турецкий бизнесмен давно живет в России и решил жениться на русской девушке, эта портретная матрешка с портретом самого бизнесмена, его девушки невесты и всех друзей гостей на их свадьбе выполнена мною в подарок на турецкую свадьбу этого турецкого бизнесмена
подарки туркам из россии

турецкая свадьба

Турецкая свадьба — красивое и удивительное зрелище, которое вобрало в себя лучшие традиции европейской и азиатской культуры. Турция является мусульманской страной, но европейская культура здесь занимает лидирующее место. Тем не менее, национальный дух и западные тенденции отлично гармонируют между собой, превращаясь в удивительное свадебное торжество. Кроме основного вида брака, в Турции есть еще три разновидности бракосочетания. Первый из них позволяет младшему холостому брату брать в жены вдову своего старшего кровного брата. Вторая разновидность турецкого брака позволяет жениться родственникам. Третий вид — двойная свадьба, когда сестра жениха выходит за брата невесты. Брак в Турции может быть совершен только в том случае, когда брачующиеся достигнут определенного возраста. Подходящий возраст для женитьбы — от 28 до 30 лет, выходить замуж рекомендуется с 17 до 23 лет. Как договариваются о свадьбе В Турции современное и традиционное завязывание отношений прекрасно уживаются между собой. В больших городах молодые самостоятельно договариваются о браке, после чего оповещают о своем решении родителей. Когда они благословят союз, начинается приготовление к свадьбе. В небольших турецких поселках до сих пор принято пользоваться услугами свах. Их зазывают в дом невесты родственники жениха. Свахи рассматривают потенциальную невесту, и если она им понравится, сообщают о намерении парня жениться на ней. И в том и в другом случае назначается помолвка в Турции, после которой следует само торжество бракосочетания. Предсвадебный период очень интересен своими обрядами и ритуалами. Свадебное торжество начинается с приобретения стороной жениха ювелирных украшений для своей будущей жены. Дары должны быть богатыми и ценными, также жених оплачивает свадебный наряд невесты и приобретает подарки для ее матери. Подношения припадают на день помолвки, когда молодых обручают. В этот день им на пальцы надевают обручальные кольца, которые связывает красная нить. Ее не обрезают до тех пор, пока не будут произнесены молодыми обручальные клятвы. После этого начинается настоящее торжество, которое может затянуться на несколько недель. Турецкая помолвка и сама свадьба могут иметь достаточно длинный промежуток во времени. Иногда после обручения молодые несколько лет живут вместе без венчания, чтобы лучше узнать друг друга. Приготовление к свадебной церемонии в Турции тоже не проходит быстро и может длиться почти три месяца. Свадебные обряды
какой подарок для турции
матрешка из одной куклы высотой 30 см, представлены три фотографии с трех разных сторон, молодые турецкие парень и девушка живут в Америке и познакомились в городе Нью Йорке и решили пожениться, эта матрешка изготовлена им на их свадьбу
турецкая свадьба подарки
жених из Турции и простая русская девушка полюбили друг друга и решили пожениться, эта матрешка с портретами жениха и нечесты изготовлена на их свадьбу

что подарить на турецкую свадьбу

Пожалуй, самым удивительным ритуалом в турецкой свадебной церемонии является «Ночь хны». Она проводится за пару дней до свадьбы. В это время стопы и тыльные стороны ладоней девушки окрашивают хной. Этот свадебный обряд в Турции высоко почитается и берет начало из древних веков. Он проходит в специальной комнате, куда допускают только женский пол. В центре помещения зажигают свечу и ставят рядом тарелку с разведенным порошком хны и накрывают ее алым платком. Такой обряд является символом прощания девушки с юностью и отчим домом, поэтому здесь слышны слезы радости и печали, а еще турецкие свадебные песни. Невеста облачается в бархатное платье, украшенное вышивкой из золотых ниток. После проведения процедуры окрашивания, она надевает на руки красные перчатки и садится за стол со своими родственниками. Изредка ладони молодой украшает роспись мехенди, которая сохраняется и до свадебного торжества. Траты на свадьбу полностью ложатся на плечи жениха, а само пиршество начинается во вторник или четверг и длиться несколько дней. Родственники рассылают пригласительные, а мать собирает приданое турецкой невесты. День свадьбы начинается с молитвы, после чего все приглашенные собираются в доме жениха, и поднимается Свадебное Знамя. Последний атрибут является знаком для начала торжества. Затем все отправляются за невестой, но жених не имеет права участвовать в этой процессии, он приезжает отдельно. Молодую опоясывают «поясом девственности» и не выпускают из дому, пока жених не выкупит ее. После этого молодые отправляются в дом жениха. По дороге молодой могут устраивать всяческие козни. Самое популярное из них — бросить на ее пути барашка со связанными ногами. Девушке необходимо самостоятельно с ним справиться, показав тем самым, что она достаточно сильна, чтобы вести домашнее хозяйство. Но такой обычай сохранился лишь в отдаленных от турецких городов поселках. На пороге нового дома молодых встречает свекровь и в это время вручаются подарки для турецких новобрачных на свадьбу. В некоторых регионах Турции сохранилась довольно необычная традиция первой встречи свекрови и невесты. Чтобы попасть в дом невесте предстояло пролезть между ног свекрови, что является символом покорности и послушания. Дальше жених вместе с друзьями отправляется бриться, стричься и в баню, а потом забирает готовый свадебный костюм. Затем все собираются к вечерней молитве, проводят церемонию бракосочетания и начинают пиршество. Когда заканчивается первый день свадьбы, молодые уединяются в брачной комнате. Обряды турецкой свадьбы тесно связаны с невинностью и непорочностью невесты. Она должна быть девственницей, иначе родственники жениха могут вернуть ее обратно родителям. Свадебные гуляния Многим интересно, как проходят свадьбы в Турции. Это восхитительное действие, наполненное безудержным танцевальным ритмом. Современное торжество длится два дня с разнообразными ритуалами. Но, пожалуй, самым ярким в турецкой свадебной церемонии можно назвать танец. Музыка состоит только из звучания дудки и барабанной дроби. Традиции турецких танцев на свадьбу таковы, что все два дня проходят пляски, как в доме жениха, так и в доме невесты. Это очень весело, так как народная музыка и энергичность турков заразительны. В первый день все гуляния проходят на улице, поэтому гостей здесь может собраться до полутысячи человек. Большого пира в этот день нет, гостям предлагают некоторые закуски и безалкогольные напитки. Вопрос, что одеть на турецкую свадьбу, для гостей не стоит остро, так как в первый день все пляшут и веселятся в непринужденной обстановке на улице. В начале торжества жених и невеста тоже не одеваются нарядно. На второй день, как правило, родители молодоженов заказывают салон, куда приглашают меньшее количество гостей и уже потчуют их со всем гостеприимством. Сюда гости одеваются красиво, а свадебная одежда в Турции у новобрачных приобретает дорогой и роскошный вид. Современные турчанки редко облачаются в национальные костюмы. Как и в европейских странах, здесь тоже принято выходить замуж в белом пышном платье. Женихи чаще всего приходят на свадьбу в классических костюмах модного покроя. В большинстве случаев, турецкие свадебные приметы и сама свадьба утратили свою самобытность. Страна европеизировалась, а современные свадебные тенденции отодвинули на задний план национальные традиции. Но все также весело и шумно на турецких свадьбах, девушки все также скромны и застенчивы, а мужчины энергичны и горделивы. Особенно это заметно в их танцах, которые не прекращаются на протяжении всех дней свадьбы.
подарок из России турку
портретная матрешка из одной куклы высотой 40 см с портретом российского бизнесмена турекого верноподанного строителя который в Москве участвовал в строительстве известного комплекса Москоу Сити и сейчас продолжает отстраивать Москву делая ее прекрасною и современной
подарок турецкому мужчине

подарок турецкому мужчине

Мне стало интересно, с чего начнет свой ответ человек, который задастся вопросом: "Как живет типичный средний мужчина?". Мой ответ звучал бы так: "Он живет согласно заведенному порядку". Пусть подумает об этом уважаемый читатель, посмотрим, какая особенность жизни мужчины броситься ему в глаза в первую очередь. Средний турок обычно женат, но кроме жены у него есть еще возлюбленная на стороне. Он никогда не захочет вляпаться в неприятность; ему ненавистна сама ситуация, когда необходимо принимать решение о выборе между этими двумя женщинами. Отсюда у подавляющего большинства турок наличие любовницы есть факт, твердо внедрившийся в сознание. Турецкий мужчина изменяет жене, к которой он остыл, но согласно общепринятым представлениям в обществе такие его дей-ствия не считаются изменой, ибо это некий стиль или образ жизни, не противоречащий обществу и устоявшемуся порядку вещей. Подобное понимание распространено и среди женщин. Типичный турок дома ходит в пижаме или в спортивном трико. Свой дом он считает комфортным и уютным местом, которое он никогда не принесет в жертву чему бы то ни было. Свой дом и семью он не променяет ни на какую любовь и ни на какой идеал. Для него очень важны сохранение и укрепление привязанности к устоявшимся привычкам. Предпочитает женщин, не подавляющих его мужское "эго" и не утомляющих его. По этой причине женится обычно на женщине, не в которую влюблен и которой восхищается, а которая обладает качествами, необходимыми для семейной жизни. Ему не нужны головная боль и лишние проблемы. Что бы он ни натворил, возвращаясь домой, он испытывает чувство благодарности перед женой, ждущей его дома, так как она хранит для него порядок в домашнем очаге и не создает проблем, которые лишали бы его покоя. Предпочитая женщин, которые не борются за право быть личностью, в то же время он обращает внимание на их статус в обществе. Женщина обычно занимает определенное место в обществе, в доме мужа она занимает также то место, которое соответствует ее положению в обществе. Женщина не скандалит за право быть "личностью", она считает, что всему должно быть свое время. Средний турок считает, что все женщины - это некие создания, которых можно покупать. У каждой женщины - своя цена. Женщину, стоимость которой им оплачена, турок очень любит и не сможет от нее отказаться. Он контролирует семейный бюджет, но часть денег, которые жена сможет перетянуть под свое усмотрение, с его ведома передается ей. Таким образом, муж - полный глава семьи. Зарплата жены не имеет на власть мужа никакого влияния. Господствует неписаное правило: "Муж - хозяин как своих денег, так и денег жены".
подарок турку на день рождения
типичная смешаная семья русско турецкие граждане, у супруги и дочки явно русые русские волосы, но глаза окрасились в турецкий темно коричнеый оттенок

подарок турку на день рождения

Типичный турок ревнив. Он никогда не упускает из виду, что женщина может сбежать или изменить ему, а посему он, как правило, бьет жену заранее (авансом), как бы на всякий случай, чтоб не забывалась. Если вы полагаете, что муж, дабы предотвратить уход жены, носит ее на руках, вы глубоко заблуждаетесь, как раз все наоборот, он проводит политику наказания предполагаемых "чертей в тихом омуте". Он использует все средства, чтобы сузить ее мир. Своими ограничениями он доводит ее до белого каления, почти до сумасшествия, и когда жена бросает его, он никак не возьмет в толк, отчего она развелась с ним, будет считать, что с ним поступили несправедливо. Типичный турок считает ниже мужского достоинства разговаривать или постоянно общаться с женой. В его представлении жена должна быть рентгеновским аппа-ратом, она должна улавливать его мысли без слов. Женские же устремления он не обязан понимать. Если же он соизволит вас выслушать, то, слушая вас, он будет думать: "Сейчас она, глупышка, полагает, что убедила меня!". Он очень нуждается в женщине, которая бы служила ему опорой. В женщине он прежде всего видит мать, поэтому хотя в молодости он и руководствуется смутными сексуальными желаниями, то, достигнув среднего возраста, он руководствуется кредо: "Женщина, не изменяющая (верная) своему мужу, - священна!". Он внутренне привязан именно к таким женщинам и считает, что брак с не девственницами исключен. Мать его ребенка становится главной женщиной в его жизни. Средний турок не любит умных женщин. Для него приемлемы не отягощенные знаниями женщины или такие, которые, обладая ими, не выказывают их ему. Он любит женщин, не являющихся личностью и не способных к самостоятельной жизни, но способных создать для него стабильную семейную жизнь. Круг знакомств жены, с которыми она общается, должен состоять исключительно из женщин. С ними она может общаться лишь в дневное время. Без разрешения мужа жена никуда не может пойти, будь то место близким или удаленным. Прежде всего, она должна заниматься домашними делами. Но если даже все домашние дела сделаны, чтобы пойти куда-то, она все равно должна получить разрешение мужа. Мужчина должен всегда ощущать свою власть. Здесь планетой является мужчина, женщина - лишь спутник, вращающийся вокруг этой планеты. Если же в семье управляет жена, значит, муж, мягко говоря, из тех, кто витает в облаках, вроде не от мира сего. Типичный турецкий мужчина любит поговорить о том, о сем. Он обожает политику, спорит о прочитанном в газетах. Рассказывает о своих сексуальных похождениях в стиле охотничьих рассказов. Подобные рассказы и сам с удовольствием слушает. Разговоры об автомобилях являются главной темой для основательных теоретических дискуссий. Мужчина, не рассуждающий о футболе, - это не мужчина! Ему нравится, когда его хвалят, но ненавидит критику. Вы можете ему говорить не о том, чего он не смог сделать, а о том, что он выполнил с блеском. Его мнение невозможно изменить, так как свои знания, убеждения и решения он считает абсолютно верны-ми. Но, с другой стороны, каждый человек и каждая вещь могут быть изменены и подстроены под его представления. Раз есть такая удобная "философия", вы никогда не сможете ему втолковать, для чего, собственно, нужны изменения. Легче самой измениться. По сути, многие женщины так и поступают; делают вид, что повину-ются, а на самом деле управляют мужчиной. Типичный турецкий мужчина не уверен в себе, а посему он ревнив, излишне опекает женщину, многое ей запрещает и вообще ведет себя эгоцентрично. Он - сторонник статус-кво. То, что делают партии с авторитарными лидерами и наше государство, он все это повторяет в своей жизни. Его совершенно не радуют демократия, участие в чем-либо, равенство и права человека, так как он любит порядок и ненавидит тех, кто его нарушает. Стиль жизни, которой он не жил, не может быть для него неким руководством. Такие плоды цивилизации, как утонченность и изящество, существенно на него не влияют. Он предпочитает использовать грубую силу. Он счастлив и верит в величие своего существования как такового. Тот прототип среднестатистического турка, который здесь представлен, является создателем главных опор, подпирающих всю структуру нашего общества. На вопрос "Откуда возникают проблемы в социальной сфере?" можно ответить с многих точек зрения. Что касается меня, то я хотела бы указать о необходимости поиска ответа на этот вопрос с точки зрения взаимоотношений мужчины и женщины. Если наше стремление к собственному величию будет строиться на подавлении других, то такой строй будет называться тоталитарным. Когда мужчины жалуются на тоталитарные порядки, может быть, им полезно было бы обратить внимание на то, какими методами они сами пользуются в решении своих проблем. Строй, который, невзирая на классовые различия, смог создать подобный прототип среднего мужчины, определяет и весь стиль жизни. Представления и убеждения, проистекающие из принципа "Всегда будь мужчиной", объединяющего собой, например, мужчину-мясника и мужчину-преподавателя, предупреждают нас об опасности превращения страны многообразных взглядов в страну однотипных людей. (Перевел с турецкого Р.Ф. Мухаметдинов.)

Бураку Озчевиту в подарок

гражданин которому в подаррок изготовлена эта матрешка не простой гражданин Турции, этого мужчину знает вся Турция и огромная часть граждан России и даже мира...Вы смотрели известный турецкий сериал Золотой век? В главной роли там играет именно Бурак Озчевит, и я в свое время изготавливал по заказу россиян поклонников известного кино артиста с мировым именем ему в подарок эту портретную матрешку и его портретами, и по ныне эта матрешка находится у Бурака Озчевита в Турции, а я продолжая трудится в своей мастерской в самом центре Москвы одновременно виртуально присутствую рядом в далекой Турции
что привезти из России в Турцию
Сам Бурак Озчевит известен далеко за пределами Турции - его свободно узнают в России и по всему миру
подарки в Турцию из России
что подарить турку из России
что подарить турку из России
подарок мужчине турку
подарок турку из России
Комментарий переводчика: Мне, конечно, понятны стремление феминистки и писательницы госпожи Невваль видеть в турецкой семье более либеральные отношения и ее апелляция к самосознанию турецких мужчин, дабы те ограничили свой жесткий контроль за женщинами. В данном случае механическое подражание Европе мало что даст. Турция - довольно самодостаточная страна. Во-вторых, национальный характер турецких мужчин исторически сложился, как характер воинов великой Османской империи, которые должны бы-ли повелевать не только отдельными женщинами, но и целыми народами. Структура имперской нации, вплоть до семьи, должна была быть жестко детерминирована и военизирована, иначе она бы не смогла удержать империю в своих руках... Сейчас основная масса турецкого общества также жестко детерминирована, с одной стороны, светским патриотизмом кемализма, с другой - нравствен-ными нормами ислама, по которым мужчина - безусловный хозяин семьи. В-третьих, писательница забыла упомянуть тот факт, что современные турки - это трезвенники и трудятся до седьмого пота, иногда на нескольких работах, полностью содержат семью и женщины у них не работают, а воспитывают детей, что разводов в стране всего 2-3 процента и нет миллионов беспризорников, как в России. Ввиду вышеизложенного и роль мужчины в семье должна быть очень высокой. Это вполне логично. В-четвертых, если темпераментным турецким женщинам, да еще не работающим где-нибудь в учреждении, а сидящим лишь дома, сразу дать свободу, какой пользуется, например, француженка, то в Турции начнутся полный хаос, разрушение института семьи, болезни, брошенные дети и т.д., в общем, наступит полная, так сказать, Русь. Ведь Невваль не описывает в своем рассказе типичную турчанку. Может быть, для этой турчанки именно такой жесткий турецкий мужчина и нужен. То есть исторически все взаимосвязано в обществе. Нельзя рассматривать одно в отрыве от другого. Конечно, либерализация отношений в семье должна происходить, но она должна происходить гармонично, вместе с либерализа-цией жизни всего общества в целом. Это мой личный взгляд на проблему. Хотелось бы на страницах газеты узнать, что думают обо всем этом, например, казанские девушки, вышедшие замуж за турок, или турецкие студентки, обучающиеся в Казани, насколько их мнение будет отличаться от мнения госпожи Невваль. Я девушка, тихая, скромная, ТИХО УБЬЮ, СКРОМНО отпраздную! Под самым красивым хвостом павлина скрывается самая обычная куриная ж@па. Так что меньше пафоса, господа. (Раневская) Средний турок обычно женат, но кроме жены у него есть еще возлюбленная на стороне. Он никогда не захочет вляпаться в неприятность; ему ненавистна сама ситуация, когда необходимо принимать решение о выборе между этими двумя женщинами. ..женится обычно на женщине, не в которую влюблен и которой восхищается, а которая обладает качествами, необходимыми для семейной жизни. Ему не нужны головная боль и лишние проблемы. Предпочитая женщин, которые не борются за право быть личностью, в то же время он обращает внимание на их статус в обществе. Средний турок считает, что все женщины - это некие создания, которых можно покупать. Типичный турок ревнив. Своими ограничениями он доводит .. до белого каления, почти до сумасшествия, и когда жена бросает его, он никак не возьмет в толк, отчего она развелась с ним, будет считать, что с ним поступили несправедливо. В его представлении жена должна быть рентгеновским аппа-ратом, она должна улавливать его мысли без слов. Женские же устремления он не обязан понимать. Мужчина должен всегда ощущать свою власть. Ему нравится, когда его хвалят, но ненавидит критику. Мехмет Таракчи: Я недавно участвовал в съемках фильма о восточных женщинах. Сценаристы пытались развеять миф о том, что она скромница, которая не может выйти на улицу, не прикрывая лицо платком. Она же очень мудрая! Если она и властная, то этого не показывает. Она вроде бы прислуживает своему господину, но на самом деле управляет им и вертит, как хочет. Непокорность проявляется в постоянных изменах. Даже самые закрытые женщины в Турции славятся своей сексуальной несдержанностью. У нас даже ходит пословица о том, что она только сверху закрытая, а внутри наоборот . источник Re: ТИПИЧНЫЙ ТУРЕЦКИЙ МУЖЧИНА Сообщение vikashka | 2007/09/09 20:32 ...Ожидается, что наплыв иностранных жен поможет сознательной части населения в борьбе с самым стойким пережитком прошлого -- зависимым и второстепенным положением женщины . Равноправие женщин провозгласил еще Ататюрк, но при всей любви к отцу нации турки до сих пор не спешат следовать его заветам в этой области. Нет, женщина, конечно, может при желании достичь любых высот (и достигали -- вплоть до премьер-министра!), но мужчины отмечают не столько сам факт успеха, сколько то, что ей вообще позволили чего-то добиваться. Отчасти повинны в таком отношении сами женщины: больше трети турчанок все еще признают "мужское превосходство" даже до права мужей на рукоприкладство. Но самые дикие обычаи, наподобие того, что жена не имеет права идти рядом с мужем, а только на два шага позади, уже исчезли, по крайней мере, в больших городах. С помощью европейских подруг турчанки отвоевывают все новые и новые позиции, и единственной сферой, где им пока не удается всерьез потеснить мужчин, остается кулинария. Не женское дело -- готовить, -- считают турки и соблюдают это правило так же строго, как табу на употребление свинины . Как известно, мужикам главное -- получить удовольствие, а потом хоть трава не расти, поэтому турецкая кухня в первую очередь вкусная, во вторую -- поднимающая потенцию, а уж затем сытная и полезная. Выпив и закусив, турки начинают... ну, разумеется, приставать к славянским туристкам. Судя по объему интернетовских текстов на эту тему, ничем другим "горячие турецкие парни" вообще не занимаются. Однако особенно пугаться не стоит, поскольку уличный флирт -- своего рода игра с определенными правилами. Во-первых, как показали наблюдения со стороны, предварительные тексты тщательно продуманы -- только восхищение, комплименты, обещания жениться хоть завтра и живописание будущей семейной жизни. Все это, кстати, на русском языке -- опыт у "пикапщиков" явно немалый... Во-вторых, если не поощрять ловеласа, то дальше разговоров дело не зайдет никогда. Если вы вообще не настроены флиртовать, то лучше всего изобразить усталость или занятость -- понятливый турок отстанет сразу. Если же его демонстративно игнорировать или громко возмущаться -- конечно, тоже отстанет, но может сказать гадость или сделать какую-нибудь мелкую пакость. Как говорится, оно вам надо? А самый простой способ избежать приставаний -- не появляться на улице без спутника-мужчины. Впрочем, не мне советовать... Еще одна разновидность навязчивых созданий -- базарные продавцы -- тоже не так страшны, как их малюют. При достаточно жестком "нет" большинство тут же оставляет вас в покое, самые стойкие будут еще долго что-то кричать вслед, но это уже их проблемы... Но упаси вас Аллах показать заинтересованность какой-нибудь вещью -- без нее вы с базара не уйдете. Хоть за полцены, хоть за треть, но купить придется, и если вещь действительно нужная, считайте, что вам повезло. Можете успокаивать себя мыслью, что удалось сэкономить. Правда, точную сумму выгоды подсчитать не удастся -- первоначальную цену продавец всегда объявляет практически с потолка. Но все это -- экстремальные случаи, а подавляющее большинство турок в общении удивительно приятны -- вежливы, доброжелательны и спокойны. Они всегда готовы помочь и более всего ценят уважительное отношение к их стране, к языку и к обычаям. Скажите торговцу на прощание "Тешекюр эдерим!", и он почти наверняка расплывется в улыбке и подарит на память какую-нибудь мелочь. А ведь это всего лишь обыкновенное "спасибо". Турки веселы, остры на язык, любят юмор и смешные ситуации. Зато в отношении религии, национального достоинства и личности Кемаля Ататюрка не терпят ни малейшей несерьезности, не говоря уже об открытой критике. К нарушителям этих и других писаных и неписаных правил турки по-азиатски беспощадны -- в таких случаях налет европейской толерантности исчезает без следа.

координаты художника портретиста русской матрешки +7 903 598 35 00 Григорий Россия Москва метро Динамо или Савеловская











Краткая история турецкого народа

Константинополь, столица поздней Римской империи, занимал господствующее положение в мировой торговле, так как имел самую лучшую природную гавань, расположенную между Европой и Азией. После в 1453 года он стал столицей новой империи – Османской (Оттоманской) или Турецкой, а удачное положение города очевидно до сих пор. Я пишу эти строки, как раз глядя сверху на Босфор и видя сотни кораблей, проходящих по нему каждый день. Среди них есть даже огромные танкеры или контейнеровозы из Китая, прокладывающие свой путь к Черному морю или из него. Следы имперского прошлого Стамбула видны повсюду – от Айя Софии (Святой Софии), великой церкви христианского Рима VI века, до впечатляющей мечети, возведенной турецкими султанами. Османская империя остается призраком, преследующим современный мир. Она исчезла с карты в конце Первой мировой войны, и огромное пространство, на котором она когда-то господствовала, стало испытывать одну проблему за другой. Начиная с XIV века империя расширялась от территории, где теперь расположена северо-западная Турция, и стала мировой державой, растянувшейся от атлантического побережья Марокко до реки Волга в России и от нынешней границы между Австрией и Венгрией до Йемена и даже до Эфиопии. В XVIII веке империя уступила России первенство на Черном море и на Кавказе; в XIX она потеряла Балканы, где возникли национальные государства, из которых самым известным стала Греция; в XX веке она потеряла арабские земли. Балканы и Средний Восток обеспечивают миру множество проблем еще с тех пор, и таким образом даже в наши дни существует определенная ностальгия по Османской империи. Лоуренс Аравийский, англичанин, много сделавший в 1916 году для разжигания мятежа арабов против турок – так их называли иностранцы, хотя сами они стали использовать это слово лишь позднее – удивлялся, глядя на Ирак, когда британцы захватили его в 1919 году. Его поражало, почему эта местность оказалась в таком убийственном конфликте всех против всех: у британцев была армия в 100 000 человек, оснащенная танками, самолетами и отравляющими газами, в то время как турки поддерживали мир в трех иракских провинциях Басра, Мосул и Киркук при помощи лишь 14 000 местных ополченцев и всего девяноста казней в год. Точно такое же наблюдение можно было бы сделать и относительно Палестины, где британцы после тридцати лет попыток привести к согласию арабов и евреев в конце концов отступились и позволили заниматься этим Объединенным Нациям. Балканы (а также Кавказ по тем же причинам) демонстрируют другой вариант той же самой головоломки. Османская империя сохраняла мир, или, по крайней мере, держала проблему под контролем. Это хорошо сравнимо, скажем, с Британской Индией, которая – хотя вице-король в 1904 году считал, что она просуществует вечно – прожила менее века. Британская Индия также увенчалась развалом, в результате чего возник Пакистан как исламское государство. Он, в свою очередь, тоже разделился, когда откололась Бангладеш, и мир не особенно удивился бы, если бы распался сам Пакистан – по аналогии с развитием ситуации в Афганистане. Это ставит центральный вопрос, касающийся современной Турции. Летопись ислама в современном мире небезупречна. Даже если счесть слишком резкой формулу молодого турецкого историка, исследователя Центральной Азии Хасана Али Карасара «Ислам, политика и экономика: выбери два», то вопрос все равно останется довольно серьезным. Османской империи и Турецкой республике, которая сменила ее в Анатолии, пришлось бы серьезно поразмышлять, чтобы дать на него ответ. До какой степени успех османов базировался на исламе? Или следует читать это по-другому и просто сказать, что османы были успешны, когда их ислам не воспринимался слишком серьезно? Турки-республиканцы были твердо убеждены, что религию нужно отделить от государства, ибо они считали ее важнейшим препятствием для развития. Когда в 1923 году они устанавливали республику, их моделью была Франция, где церковь и государство были разделены в 1905 году, и монахи были изгнаны из монастырей силой оружия. Католическая церковь присоединилась к облыжному обвинению еврея Альфреда Дрейфуса в шпионаже и заплатила за это.[1 - Справедливости ради следует указать, что «дело Дрейфуса» было далеко не главным поводом для нападок на церковь. Во Франции католическая церковь пользовалась особыми привилегиями, получала финансирование от государства («бюджет культов»), но при этом ее учреждения (в первую очередь монастыри) обладали правами экстерриториальности, то есть фактически не подчинялись французским законам. Это, и в особенности сообщения о насильственных удержаниях людей в монастырях и даже об убийствах (никем и никогда не расследованных), вызывало возмущение общественности и в конце концов привело к «репрессиям» против католической церкви и монахов. (Прим. ред.)] Но во Франции существовала давняя традиция антиклерикализма, и решительные республиканцы доказывали, что католицизм отвечает за упадок в стране и за то, что нацию обогнали Англия и Германия. В Италии и в Испании многие думали так же. Сейчас Турция ищет членства в Европейском Союзе, и если и существует для нее страна, которую можно считать братской, то это Испания – бывшая мировая империя с семью веками ислама за спиной, а затем национальное государство с сильными военными принципами, всегда лежащими под самой поверхностью. Турция не переживала гражданской войны, как Испания – но ее опыт в Первой мировой войне предполагает некоторые страшные параллели. Создатели Республики враждебно относились к османскому наследству, и в 1924 году несколько сотен членов правившей династии были высланы за границу с двумя тысячами долларов на каждого; мужчинам не позволялось вернуться назад вплоть до 1970-х годов. У Пруста есть аллегория: некто смотрит на историю, как смотрел бы новорожденный цыпленок из осколков скорлупы, в которой он был заключен. В конце концов, именно республиканцы выиграли войну за независимость, и это стало первой реальной победой турецкого оружия с 1917 года – триумф, рожденный из огромного бедствия. Султан готов был пойти на условия западных государств, и в первую очередь Британии, как пошел Ага-Хан[2 - Имеется в виду Ага-Хан III (1877–1957) – 48-й имам исмаилитов, основатель Индийской мусульманской лиги, видный национальный деятель мусульманской части Британской Индии. Был членом Тайного совета Великобритании, возглавлял делегацию Индии в Лиге Наций, в 1937–1938 годах был председателем Лиги Наций. (Прим. ред.)], поэтому республиканцы отвергли его и его наследие. Айя София была превращена в музей, а исламистов безжалостно выгнали из университета, заменив на знаменитую группу эмигрантов из гитлеровской Германии, с которой я и начинаю книгу. Турецкая республика переживает значительный успех, особенно с 1980 года, когда здесь произошел военный переворот, сопоставимый с переворотом Пиночета в Чили. Ниже я расскажу о двух инженерных проектах мирового уровня. Первый – это туннель под Босфором по типу туннеля под Ла-Маншем, который будет пропускать скоростные поезда из Анкары в Европу. Второй проект еще масштабнее. Ранее Восточная Турция оставалась абсолютно неразвитой, кроме отдельных областей. Теперь крупные плотины, построенные на библейских реках Тигр и Евфрат, не только снабжают водой поля и дают электричество, но также обеспечивают здесь что-то вроде социальной революции, потому что новый уровень процветания поднимает эту (в основном курдскую) область Анатолии до мирового уровня, в отличие от соседей на востоке и юге. Однако республика столкнулась с проблемами, которые стоят перед лицом всех образованных людей: дети пожирают родителей. Сторонников светского образования сменили анатолийцы, зачастую религиозные, вдобавок появилось множество вопросов по поводу самоидентификации турок. Если вы турок, вы должны задаться вопросом, чему вы этим обязаны: 1) древним турецким народным традициям; 2) Персии; 3) Византии; 4) исламу; 5) какого рода исламу; 6) либо же сознательной вестернизации.

Политические направления в современной Турции

Не слишком счастливая сага о попытках Турции присоединиться к Европейскому Союзу выносит все эти вопросы на первый план. Но существует еще один важный фактор, задающий условия полемики: большая часть Турции теперь вполне процветает, и в экономическом смысле она стоит больше, чем некоторые бывшие коммунистические государства, члены Европейского Союза, а также Испания, которая сильно сдала экономически. Первые руководители Республики были полнейшими прозападниками, одновременно имея идеологическую базу в турецком национализме и в стремлении убрать из общественной жизни влияние религии, которую считали мракобесием. Но это было вовсе не простым делом. Благосостояние понемногу распространялось и пробуждало спящие провинциальные города в Анатолии. Их политикой была религия, Турция же управлялась – и управлялась не слишком плохо – правительством, которое ставило себе в качестве образца европейскую христианскую демократию. Это давно вызывало сильное разноречие во мнениях, и в наши дни возбуждает исключительный интерес к истории страны: даже водители такси всегда готовы порассуждать об этом. На деле комментарии тут не для посторонних людей, и я решительно воздержусь от них; скажу лишь, что современная Турция переживает некий вариант того, что происходило в XIX веке при султане Абдул-Гамиде II. Я, конечно, не знаю, каким будет результат. Сам взгляд на эпоху Абдул-Гамида сейчас подвергается пересмотру. Это правда, что в его время существовало сильное взаимодействие с Западом, тогда как империя оставалась основанной на религии – по крайней мере, в теории. Тогда в Турции была создана новая система образования и возникла техническая интеллигенция, что было так важно для Республики. Эта техническая интеллигенция и армия восстали против Абдул-Гамида, и вариант этого конфликта мы все еще можем наблюдать. Я надеюсь, что смог проследить в настоящей книге шесть факторов, обусловивших возникновение сегодняшней Турции. Это трудно даже для долго прожившего тут иностранца, такого, как я – но турецкие друзья, вольно или невольно, многое рассказали мне. Они понимали, что я не могу просто сделать один из длинных перечней, который излагал бы очередной шаблонный набор таких утверждений. Я лишь скажу, что меня всегда ужасно раздражало преподавание в университете Билкент, особенно на студенческом уровне. Да, я остался в дружеских отношениях с некоторыми тамошними аспирантами, когда мы все стали старше, а я каким-то образом смог достичь уровня турка, при котором водители такси перестали в замешательстве качать головами от моих османских слов с шотландским акцентом. Я с особой любовью вспоминаю свой еженедельный семинар по европейской истории в университете Богазичи. Мне повезло, что двое из моих бывших студентов, Хасан Али Карасар, теперь мой коллега по Билкенту, и Мурад Сивил-оглы, теперь работающий в Питерхаузе, Кембридж, прочитали мою рукопись – как Эндрю Манго и маститый специалист по истории Турции. Фахри Диккая в Билкенте уберег меня от грубых ошибок, касающихся ранней Османской империи, археологию которой он великолепно знает. Если какие-то ошибки и проскочили, то потому, что их прозевал еще Гомер. Мне остается также поблагодарить замечательно умелую команду в издательстве «Темза и Гудзон» и моего агента Каролину Мишель за организацию командировки, которая меня многому научила.

Близость турецкого и русского языков

Главным украшением Османской империи был дворец Топкапи, расположенный на маленьком полуострове – том самом, который обогнул корабль Фрица Ноймарка на пути к причалу в гавани Золотой Рог. Этот дворец отличается от всех прочих: он огромный по площади, но не по высоте. Располагается он в пригороде, имеет множество павильонов, некоторые из которых весьма замысловатой формы и называются kоsk (отсюда произошло наше собственное слово «киоск»), и это отражает понимание правителями своего происхождения. Дворец – это продуманная версия палаточных шатров вождей степных кочевников, а символом османов когда-то был конский хвост: чем больше их висело на палатке, тем выше был ранг; когда армия находилась на марше, палатки часто представляли собой огромные произведения искусства. Наилучшая экспозиция этих палаток находится в Кракове, где они были захвачены после осады Вены в 1683 году. Первые турки пришли из района Алтая в Центральной Азии, на западной границе теперешней Монголии, и могли иметь некоторых отдаленных предков даже за Беринговым проливом, на Аляске – эскимосское слово «медведь» звучит очень похоже на турецкое – ayt. Первое письменое упоминание турок – китайское слово tyu-kyu, известное со II века до нашей эры; впоследствии это название регулярно появляется в китайских источниках VI века. Оно обозначало племена охотников и воинов, регулярно совершавших налеты на земли более цивилизованных народов; слово «тюрк» было названием самого мощного из этих племен и означало «сильный человек». Эти охотники, близкие к монгольской расе и, вероятно, также к гуннам, распространились по огромным равнинам Центральной Азии и доставляли китайцам много проблем. Иногда они создавали степные империи, которые существовали поколение-другое, прежде чем поглощались более оседлыми народами. Большая часть китайской истории рассказывает о битвах на длинных открытых границах; так была осознана необходимость строительства Великой Стены. Степная империя, которая наконец-то возникла, принадлежала уйгурам и появилась около 800 года нашей эры, она переняла от китайцев письменность и еще очень многое. Существовали династии с очевидными тюркскими предшественниками – включая легендарного Кубла-хана (Хубилай – достаточно обычное имя в Турции), который в 1272 году построил Ханбалык – «город правителя», современный Пекин. Некоторые из этих турецких легенд могут быть не более чем романтическими спекуляциями. Означает ли «киргиз» турецкое «сорок два» [племени] или что-нибудь еще, вроде «кочевника»? В XII и XIII веках Марко Поло называл китайский Туркестан «Великой Турцией», и происхождение некоторых азиатских названий действительно очевидно: река Енисей в России берет свое имя от yeni cay («ени чай») или «новая река», а прежнее название Сталинграда[4 - Так в оригинале. (Прим. ред.)], Царицын, не имеет ничего общего со словом «царь», а происходит от sari su («сары-су») – «желтая вода». Существует и несколько странностей, например, «тундра» – это dondurma, что в наши дни означает «мороженое». Конечно, лингвистические предшественники старого турецкого языка во многих случаях возникали далеко друг от друга, хотя анатолийские турки утверждают, что киргизский язык очень легок для заучивания, несмотря на тысячи миль, разделяющих эти районы. Турецкая грамматика систематическая, но отличается от английской в предлогах, временах и тому подобных добавлениях к основному слову; гласные здесь меняются в зависимости от доминантной гласной главного слова. Это можно лучше проиллюстрировать на слове «pastrami» – одном из немногих слов, которое дошло до нас от старо-турецкого. Это итальянская версия исходного слова pastirma – продающаяся в виде очень тонких пластинок высушенная говядина, в слое специй, основной из которых является тмин – cemen (чемен). Pas – это основа глагола, означающего «прессовать». Tir (i без точки произносилось примерно как французское «eu» и отмечало перемену гласной, которая используется после «a»), указывало на причинную связь, и ma (также перемена гласной: оно могло читаться как me) превращает все это в вербальное существительное или герундий. Так называлась пища, хранимая под седлом, она поддерживала верховых лучников-кочевников при передвижении на сотни миль по степям Центральной Азии. Самые ранние тексты, написанные на тюркском языке (еще доарабским алфавитом), датируются VIII веком, они найдены у озера Байкал и относятся к dokuz oguz – «девяти племенам». Но очень скоро стала преобладать уйгурская версия языка, которая записывалась вертикально, в китайской манере; она использовалась в дипломатической корреспонденции великого монгольского завоевателя Чингисхана (ок. 1167–1227).[5 - Буква g не произносится: она только удлиняет предыдущую гласную. Транскрипция таких турецких звуков, как с i. потребовало глубокого размышления еще в 1920-х годах. Некоторая помощь пришла от венгров, которые стояли примерно перед такой же проблемой. Их звук gy, произносимый более или менее как «dj» на английском, но более резко, представили как с в турецком. (Прим. авт.)] Эти ранние тюрки не оставили литературного следа, и их следует изучать, используя внешние источники – китайские, персидские, арабские, византийские. Они двигались на запад и юго-запад, к великим цивилизациям на периферии Центральной Азии. Они приходили волнами, в ритме приливов и отливов, как мы увидим далее. В начале XIII века Чингисхан возглавил федерацию родственных племен монголов и тюрок (или татар). Веком позже прославился его наследник – полководец тюркского происхождения Тамерлан[6 - Тамерлан – искаженное европейским произношением Тимур-ленг, чаще он именуется просто Тимуром. Следует заметить, что Тимур не был чингизидом. (Прим. ред.)] (ок. 1336–1405), еще один нарушитель мирового равновесия (Тimur – вариант слова, означающего «железный», а lenk означает «хромой»). Чингис-хан и его потомки захватили Китай, большую часть России и Индию; слово «Могол» является искаженным «монгол»; на тюркском Тадж-Махал означает «Квартал Короны», а название пакистанского языка урду происходит от слова ordu, означающего «армия». Существует знаменитая французская книга на эту тему, «Степная империя» Рене Груссе (1939), в которой прослежено влияние тюрок по всему региону, включая Афганистан, где вас часто могут понять, если вы используете турецкий язык. Но самая важная связь, касающаяся анатолийских турок – это связь с Персией. Персидская цивилизация была самой высокой и развитой в истории всего Среднего Востока, давно идет полемика о взаимоотношениях с ней турок – спорят не только о культурных заимствованиях, но и о судьбе самого ислама.

появление турок

В начале VIII века тюркские купцы уже появились в Персии, а также в Багдаде, тогдашней столице халифата, объединившего всех мусульман мира. Некоторые тюрки доходили до Сирии и Египта. Однако поворотный момент наступил в конце X века, когда одно из племен огузов (западных тюрок) прибыло на персидские окраины. Его вождь был одним из сельджуков, что означает по-арабски «маленькое наводнение». Тюрки принесли с собой свою религиозную атрибутику, которая берет начало в Сибири: шаманизм с его жрецами, тотемы сокола и ястреба – tugrul и cagri – эти слова все еще используются как фамилии. В 1055 году тюрки оказались в Багдаде и встроились в государственную структуру: их вождь Тогрул Бей в почтенном возрасте женился на дочери халифа, церемония эта проводилась по тюркскому обряду; как рассказывает французский историк Жан-Поль Руж, ее можно было сравнить с свадьбой африканского вождя и принцессы Габсбургов, проводимой под звуки тамтамов. Главным приемом тюркских воинов было встроиться в уже существующую цивилизацию в качестве военной элиты и в итоге захватить власть над старым государством. Они великолепно умели адаптироваться и учиться у людей, к которым поступали на службу. В ряде случаев (хотя далеко не всегда) они перенимали и их религию. На службе у монголов это был буддизм или какая-то форма христианства; в Индии или Персии это оказался ислам, который в те времена (примерно около 1100 года) являлся признаком наиболее развитой цивилизации – особенно это демонстрирует архитектура Самарканда. Персы, наследники одной из великих цивилизаций мира, оказались под властью тюркской аристократии и до настоящего дня удивляются, почему турки сначала смогли выстроить огромную империю, а затем – эффективное современное государство, в то время как иранцам это не удалось (в современной Турции проживает миллион иммигрантов из этого региона). Самым интересным синтезом является Россия. Наполеон, как известно, сказал: поскреби русского – найдешь татарина. Россия в XIII веке на два столетия попала под власть монголов или татар (первоначально, как и с «тюрками», это было всего лишь название наиболее сильного племени). До трети старой русской аристократии имело татарские имена: Юсупов (от «Юсуф») или Муравьев (от «Мурад»), а Иван Грозный происходил от Чингиз-хана. Татары знали, как строить государство – это отразилось в русских словах «наручники» и «казна». В конечном счете русские цари набрались опыта у татар, и Москва оказалась в этом успешнее остальных княжеств. В 1552 году Иван Грозный завоевал татарскую столицу Казань на Волге. Опытные политики XIX века представляли русскую историю как некий крестовый поход, в котором возмущенные крестьяне освободили себя от «татарского ига». Но слово «иго» впервые было употреблено только в 1571 году, когда православная церковь попыталась сопротивляться Ивану Грозному, который использовал татар для построения государства, не терпевшего притязаний православия. До этого отношения с татарами складывались куда более сложно, включая смешанные браки. Персидские турки назывались «великими сельджуками», а их меньшие братья, еще во многом кочевники, вторглись в Анатолию. Их вождь, Алп-Арслан (правил в 1064–1072 годах) на самом деле вел свою орду (это слово снова происходит от ordu) в Сирию, богатую страну того времени. По пути его люди прощупали восточные границы Византии, восточной части бывшей Римской империи, и разорили зависимые от Константинополя христианские государства Южного Кавказа. Император Роман Диоген легкомысленно решил двинуть свою армию на самый восток империи. В 1071 году состоялась битва при Манцикерте (ныне Малацгирт), в непримечательном месте на высоком плато к северу от озера Ван. Византийцы потерпели поражение, что привело к серьезному ослаблению их влияния в восточной и центральной Анатолии. В течение следующих двух веков турки-сельджуки утвердились в большой части Анатолии, хотя и не смогли захватить ее всю; Византия же оказалась ограничена областью Константинополя, частью Балкан и несколькими участками на побережье.[7 - Заметим, что именно через 200 лет после Манцикерта, то есть к 1270 году, Византия переживала новый подъем, она контролировала большую часть Балканского полуострова и западную половину Малой Азии. (Прим. ред.)] Сельджуки оставили христианское население Анатолии в покое. В Каппадокии, примерно в четырех часах езды на восток от Анкары, существуют долины, где христиане жили спокойно, строя в горах церкви с фресками, которые ныне стали одними из самых посещаемых туристских мест. Иконы, нарисованные в эру возрождения Византии, в Х и начале ХI вв, имеют великолепное качество, и одна из них была забрана в только что христианизированную Россию в качестве Владимирской богоматери. Правда, после завоевания сельджуками фрески стали примитивными, но все равно они являются свидетельством того, что турки построили толерантную и законопослушную цивилизацию. Они не были заинтересованы в подавлении других религий, и в любом случае их было слишком мало при основном христианском населении этого региона. Здесь существовало много смешанных и браков, и торговых интересов. Византийская принцесса, образованная Анна Комнина, сказала в XII веке, что население Анатолии делится на греков, варваров и «полуварваров», имея в виду именно турок в смешанных браках. Сельджукская столица Конья (старый римский Икониум) и другой большой город, Кайсери (старая Кесария в Каппадокии), имели несколько великолепных зданий в стиле построек Самарканда и Бухары в Средней Азии.[8 - На большинстве из них изображен двуглавый орел. Из-за гербов России и Австрии можно посчитать, и небезосновательно, что он византийского происхождения и отражает разделение Римской империи (с ее одноглавым орлом) на две – с Римом и Константинополем в качестве столиц. Но это не так. В замечательном музее Анкары, посвященном анатолийской цивилизации, есть оригинал, и он помечен «Хетты, 2000 до н. э.». (Прим. авт.)] Здесь были возведены грандиозные мечети, к которым иногда примыкали школы, госпитали и другие подобные заведения. Но ранние турки не были знатоками и поклонниками религиозных правил. Они были больше склонны строить маленькие молельни, чем громадные мечети, что больше соответствовало их версии ислама. Их женщины ходили, не скрывая лиц, сами турки пили вино и много танцевали – к ужасу арабского путешественника XIV века Ибн Баттуты. В конце концов Византия пала, но гибель ее пришла с Запада, а не с Востока. Всегда существовало соперничество между Римом и Константинополем, и оно становилось все жестче, потому что папа, как епископ Рима, объявил себя главой всей церкви. Византия развила собственную форму христианства – православие. Западные крестоносцы – «латиняне», объединившиеся нормандцы и венецианцы напали на Византию в 1204 году и разрушили ее. Это событие стало решающим. До того Византия опережала Запад в области технологий, и западноевропейцы прибыли в Константинополь как разинувшие рот провинциалы. Византийцы имели грозное оружие – «греческий огонь», представлявший собой метательную горючую смесь из нефти, которая поджигала корабли; с ней они отбили несколько осад. Но в 1204 году венецианцы, участвовавшие в том, что стало известно под именем Четвертого крестового похода, научились обрабатывать кожу химическими средствами, так что их корабли и осадные башни стали неуязвимыми для «греческого огня». Они перебрались через высочайшую стену, построенную императором Феодосием в V веке, и разграбили город. В великой церкви Христа Вседержителя, где были захоронены императоры Комнины (теперь это мечеть Зейрек), были ободраны все гробницы, и сегодня единственным остатком их великолепия является крохотный золотой штырек, расположенный слишком высоко в стене, чтобы его смогли вырвать. Следующие два века Византия находилась под латинянами, и хотя она восстановилась, но оказалась сломлена. Реально ею управляли венецианцы и генуэзцы, боровшиеся друг с другом за торговлю на Черном море (турецкий берег его все еще усеян руинами их крепостей, а башня Галата, которая возвышается над стамбульским портом, была частью генуэзских фортификаций). Образовалось четырехугольное противостояние: византийцы, венецианцы, генуэзцы и турки. Подъем турок-сельджуков закончился в начале XIII века с монгольским вторжением. Монголы тоже были в некотором роде тюрками, а Чингисхан оказался гениальным завоевателем. Никто не мог победить их кавалерию, вооруженную луками, а сами монголы оказались весьма способны к обучению. Умело используя иностранцев и их знания в области военной техники, они осаждали и разрушали город за городом. Если противник сдавался, монголы оставляли его более или менее в покое, но если он сопротивлялся, то с ним поступали жестоко. Символом монгольского правления стала пирамида из черепов, османская версия которой представлена в Нише, Сербия. Россия, Персия и государство турок-сельджуков были покорены, а через Афганистан монголы вторглись даже в Северную Индию, хотя династия Моголов возникла там значительно позднее. В конце концов монголы остановились в Сирии и Германии, и это произошло по очень простой причине – здесь недоставало травы для лошадей, от которых зависела кавалерия их империи. Через поколение или два империей монголов уже управляли более искушенные нации, а монголы и тюрки лишь поставляли аристократию для нее. Это коснулось даже Египта, правда в несколько ином виде: мамелюки, которые правили там, произошли от тюркских наемников с Кавказа, и само это слово означало «раб». В XIII веке монголы раздавили Персию, и далее отправились крушить сельджуков в Анатолии. В итоге государство сельджуков распалось на различные эмираты, большие и маленькие. В северо-западной Анатолии, на самой византийской границе, расположился маленький, со столицей в неприметном месте, эмират с названием Сёгут. Его история, как и история всех прочих ранних турецких государств, туманна. Датой основания Сёгута обычно считается 1300 год, но многое из того, что произошло в начальный период, более похоже на легенды. Основателем этого центра Османского государства называется Осман (ок. 1258–1324). Его отец, Эртогрул, как утверждается, пришел с востока, но записи не рассказывают историю этого рода правителей: они были кочевниками, и ранняя археология (могилы и свалки) не обнаруживает ничего. Существует утверждение XX века, будто ранние Оттоманы (это слово является вестернизацией имени Osmanli)[9 - Поэтому в дальнейшем мы будем использовать традиционное в отечественной литературе и более правильное написание – «османы», «Османская империя» вместо применяемого автором «Оттоманская». (Прим. ред.)] были светлоглазыми воинами Аллаха – ответ на весьма христианское, с чувством превосходства, утверждение, будто они являлись лишь знатными дикарями, которые всему научились от Византии. Но подтверждения любой из этих версий призрачны. Надпись на крыше мечети XIV века может означать, а может и не означать, что ранние османские племена считали себя воинами веры. Но были ли они ими? Они определенно были кочевниками или полукочевниками, многие из их племен скорее являлись так называемыми туркменскими (недавние мигранты из Центральной Азии, чужаки в городах), чем собственно турецкими; они говорили на собственном турецком языке и ни на одном из основных языков. Но ислам еще был молодой религией, тремя главными товарищами Османа были христиане, его сын Орхан (правил в 1324–1362 годах) женился на византийской принцессе, а османский двор еще говорил на греческом, даже веком позднее. Вдобавок у османов не было полигамии. Существует альтернативная теория, очевидно, недалекая от истины, что Осман был классическим приграничным правителем, живущим войной с более богатым соседом. Османы были прирожденными воинами, но им нужно было где-то научиться и управлять государством. Как говорит прекрасный греческий историк, специалист по этой теме Стефанос Врионис, весьма интересно рассмотреть и сравнить поздневизантийские способы действий с действиями ранних османов – замеры земли, налоги, законы и даже тип контракта, который давал рыцарю землю в обмен на военную службу. Только много позднее идея воинов веры вошла в моду, и школьные учебники все еще распространяют ее. В 1326 году Орхан захватил важный город Бурса после, как утверждают, героической осады. Но на деле это событие не имело большого значения. Византийский наместник сдался, жалуясь, что его собственное государство разваливается, и перешел в ислам. Большинство жителей, устав от неопределенности, согласилось сделать то же самое. Многие из них были армянами, чья форма христианства отличалась от принятого в Византии православия, и которые с определенного времени часто становились энергичными союзниками турок. Наградой за это со времени турецкого завоевания империи стало перемещение армянских религиозных центров в Константинополь, и долгое время армяне были известны как millet-i sadika – «лояльная нация». XIVвек, став эпохой подъема Османского государства, хронологически почти невозможно разложить по полочкам. Черная Смерть нанесла ему огромный ущерб, но актеров на исторической сцене, выступающих в постоянно меняющихся союзах, все равно присутствовало слишком много. Здесь были каталонцы в Греции, венгры в Болгарии, венецианцы и генуэзцы сражались друг с другом за Черное море, в то время как в Византии продолжалась сюрреалистическая двадцатилетняя гражданская война, в которой ослепленному старику Иоанну V ненадолго наследовал Иоанн VI. Как замечает Эдуард Гиббон, «греки Константинополя возбуждались от одного только духа религии, но этот дух производил лишь злобу и разлад». Помимо этого существовали турки-османы, имевшие высокую степень военной организации, которая делала их ценными союзниками. Орхан маневрировал между борющимися группировками, и в 1352 году генуэзские корабли впервые перевезли турок через море, в Европу – на Балканы, чтобы помочь одной из сторон. С помощью итальянцев Орхан захватил соперничавший с ним эмират на северо-западе Анатолии. Этот эпизод остался не упомянутым мусульманскими хроникерами – без сомнения, из-за смущения по поводу того, что здесь воины веры отклонились от своей миссии защитников ислама. Но то же самое произошло тогда, когда турки отобрали Анкару у другого эмирата: Алладин Моск, комментируя это событие, именует Орхана «султаном» – высоким, арабским по происхождению титулом, означающим «всеобщий господин». Это первое отмеченное использование турками данного титула. Уже после смерти Орхана в 1362 году было осуществлено серьезное военное вторжение на Балканы, и очень скоро турки захватили важный старый город Адрианополь (современный Эдирне), сделав его своей столицей. Сын Орхана, Мурад I (правил с 1362 по 1389 год), продолжил дело отца – воспользовавшись еще одной гражданской войной в Византии, он захватил огромный портовый город Салоники, а большая часть северной Греции в это время распалась на отдельные княжества. То же произошло и с Болгарией. В 1389 году сербский король Лазарь встретился с турками в знаменитой битве на Косовом поле, и сербы тоже были покорены турками, хотя сумели отомстить: один из них смог близко подобраться к Мураду и убил его. Впоследствии сербы играли большую роль в государстве османов. Мураду наследовал его сын Баязид (правил в 1389–1402 годах) – очень способный человек, известный под прозвищем «Удар молнии»; его жена была сербской принцессой. Он расширил новые балканские владения турок за счет венецианских земель. Но его основные деяния были совершены в Анатолии. Там первоначально существовали другие эмираты, гораздо более крупные, чем государство Османа, и Баязид захватил их. Затем он двинулся на восток – главным образом, чтобы взять под контроль важный и прибыльный торговый путь, идущий от Черного моря к гавани Анталия, которым владел сильный эмират Караман. Здесь опять следует отметить, что Баязид преуспел, потому что, как и его предки, использовал свое влияние на Балканах, прибегая к помощи сербов и византийцев. Они легко шли на военную службу к туркам, даже если в другое время обращались к Западу за помощью против них. Византийский император Мануил II Палеолог (1391–1425 годы правления) записал свои горькие стенания, когда проходил через черноморскую область Кастамону. Это название было турецким искажением «Кастра Комнени» – военного лагеря когда-то могущественной византийской династии, и Мануил замечает, что «римляне дали название маленькой равнине, где мы находимся сейчас, здесь много городов, но в них нет ни реального городского великолепия, ни людей. Большинство городов лежит теперь в руинах». Это правда: турки все еще оставались кочевниками. Простые люди в основном были довольны турецким правлением: оно было честным и предсказуемым, налоги при турках были ниже, в то время как латинская администрация часто занималась вымогательством, и при ней существовало крепостное право. Существовала даже теория о том, что некая еретическая ветвь христианства в этих областях, в первую очередь в Боснии, происходила от азиатской ереси, которая отрицала, что Христос был сыном Бога и настаивала на том, что он был только великим проповедником – примерно то же самое говорится и в Коране. Эта теория подкреплена немалым количеством источников, и они достаточно убедительны. На Балканах имело место обширное взаимопроникновение религий, и часто случались переходы из одной веры в другую.[10 - Превосходство Отца над Сыном постулирует арианство – древняя ветвь восточного христианства, существовавшая с середины первого тысячелетия нашей эры. Тем не менее арианство крайне далеко от ислама, вдобавок к описываемому периоду на Балканах его уже не существовало. Христианские города нынешней Боснии действительно согласились открыть ворота туркам и перейти в ислам – но не из-за близости религиозных канонов, а чтобы спастись от притязаний Рима и католической церкви, проявлявшей все большую нетерпимость к любым еретикам и схизматикам. Именно так возникли боснийские мусульмане. (Прим. ред.)] Христианские державы были встревожены турецким продвижением. В 1291 году крестоносцы оказались окончательно изгнаны из их владений в Святой Земле мусульманским контрнаступлением, но все еще контролировали море и нашли убежище на хорошо защищенных островах – таких как Родос или Кипр; правитель последнего все еще называл себя «королем иерусалимским», со временем передав этот титул семейству Кортни в Девоне; любопытно, что в XVIII веке там был захоронен один из последних Палеологов. Реальной проблемой для османов была Венеция, доминирующая в торговле в восточной части Средиземного моря – богатая, хорошо управляемая, беспринципная, могущественная. Она могла стать опорой сопротивления туркам. А тем временем Мануил II Палеолог колесил по Западу, ища поддержки, и даже получив ее, но только на словах; он добрался даже до Лондона. Существовало еще одно могущественное государство, способное оказать влияние на ход событий – Венгрия. Интересно, что сами венгры, происходившие из Центральной Азии, были, по сути, кузенами турок, их языки происходили из параллельных линий и имели много общих слов: «ячмень» – arpa; «плавать» – yuzmek и uszik; «седло» – eyer и nyereg; странным является слово «тент» – сadir и sator, произносимое как «шатор». Византийцы даже обращались к венгерскому королю (которому они подарили корону со свастикой) как Tourkias archon, «принцу турок». Позднее венгры играли в Турции важную роль – от Ибрагима Мютеферрика, который создал первую в империи печатню в 1729 году, до Ласло Амара, который организовал обучение игре на скрипке в республике, и даже до садовника Ататюрка. В XIX веке можно вспомнить некоего Арминия Вамбери, который был Исайей Берлиным Стамбула. Он родился в немецком Бамберге в еврейской семье, погибшей в время эпидемии, был усыновлен местной семьей землевладельцев, изменил свое имя на Вамбери из-за венгерских националистов во время восстания против австрийцев в 1848 году, и в конце концов оказался в Константинополе, где быстро выучил язык. Ему поручали конфиденциальные миссии в Персии и, видимо, именно там он понял, что оказался совсем близко к региону, из которого пришли венгры. Он решил пересечь пустыню, чтобы узнать больше. Это привело к открытию под песками пустыни Такла-Макан необыкновенной цивилизации – одновременно китайской, индийской и эллинской. Открыватель закончил встречей в Виндзорском замке с королевой Викторией и в 1902 году был произведен в командоры ордена Королевы Виктории. Однако в 1396 году Венгрия была бастионом христианства. Европейская армия сразилась с войском Баязида в Болгарии и при абсурдных обстоятельствах потерпела сокрушительное поражение в битве при Никополе. Так явился признак приближающейся беды. Турки имели современную армию, в то время как христиане все еще придерживались тактики допороховой эры, а тяжелую кавалерию, закованную в доспехи, надменно списали со счета после того, как среди соперничающих лидеров возник спор, кто будет ее вести. Византию спасло лишь вторжение с востока – один из долго повторяющихся сюжетов турецкой истории. Турки сами пришли с востока, как и монголы. Теперь появился последний, и самый ужасный, из всех захватчиков – Тамерлан. Сам он был тюрком из ветви Чагатаев, как и Чингисхан, и в двадцать четыре года восстановил огромную империю Чингиса путем разрушительных набегов. Он возвел горы из черепов, в том числе и в землях Золотой Орды в России; этот монстр умер в 1405 году, собирая огромную армию для завоевания Китая. Но перед этим он сокрушил растущую анатолийскую империю Баязида. В 1402 году состоялось крупное сражение при Анкаре (на месте теперешнего городского аэропорта), в котором Баязид потерпел поражение и был взят в плен. Анатолийские эмиры, которых Баязид лишил владений, нашли прибежище у Тамерлана, а их люди, призванные на военную службу османами, разбежались. Тамерлан укрыл боевых слонов в лесах, которыми славилось тогда Анатолийское плато (теперь уже не славится), и силы османов были разбиты ударами с разных сторон. То же произошло и с государством Баязида, так как подчиненные им эмиры вновь получили власть над своими землями. Византия была спасена и смогла даже вернуть себе Салоники, потому что одному из сыновей Баязида потребовалась помощь императора против брата-соперника. Этот десятилетний период междуцарствия, или fetret, был отягощен проблемой, связанной с сутью самого Османского государства – было ли оно исламским или же по сути являлось европейским? Один из соперничавших братьев, Сулейман, сотрудничал с Византией, Венецией и рыцарями ордена святого Иоанна, которые представляли собой последние остатки крестоносцев. Другими словами, он находился в мире Ренессанса и, если хотите, зарождающегося капитализма. Разве это не могло бы стать будущим турок? Но история Турции – это победа Анатолии, а значит, ее отбрасывания назад. Победил другой брат, правящий за морем, в Анатолии, а Византия в качестве союзника оказалась теперь мертвым грузом. Мехмет I (правил в 1413–1421 годах) восстановил империю отца, а его сын, Мурад II (правил в 1421–1451 годах), вновь пустил в ход османскую машину – самый грозный инструмент войны в Европе. Почему османы создали эту грозную боевую машину? Один из ответов, конечно, будет звучать так: у них существовала главная цель. Это была военная империя. Османская империя не имела аристократии: вы поднимались, если султан выдвигал вас, и вы могли получить землю, если обязались выступить на войну верхом – но это не означало, что ваша семья унаследует ее. В гражданской области было то же самое: талантливый человек мог получить высокий чиновничий ранг и ухватить удачу, но после его смерти (или казни, если султан был в соответствующем настроении) его семья могла потерять все. Сначала существовало что-то вроде олигархии: османы были лидерами, и лишь заслуженная и великая семья, такая, как Кандарлы, достаточно могущественная, чтобы поставлять трону великих визирей, могла считаться им ровней. Кандарлы имели в старой столице Бурсе собственную мечеть – большую, чем любая иная османская мечеть; похоже, они вели собственные торговые дела через Босфор с Византией. Существовали также византийские аристократы, которые сменили веру и создали долго существовавшие семьи – такие, как Эвренос-Бей[11 - Хаджи Гази Эвренос-бей (1330–1400) – настоящее имя Эврен, христианин из Кареси, перешел на службу к туркам после захвата Орханом бейлика Кареси. Прославился в ходе войн на Балканах, участвовал в сражении под Никополем в 1396 году. Основатель семейства Эвренос-оглу. (Прим. ред.)], который завоевал для османов Грецию. Комментаторы того времени впали в ярость, когда Мехмет II (правил в 1451-81 годах) нарушил правило относительного равенства и начал обращаться с собратьями-эмирами как с подчиненными, унизив их тем, что заставил покориться и встать под знамена армии, которую он готовил и обучал с детства. И опять, если взглянуть дальше, то здесь найдется христианский момент: будто бы османы восстановили Византию и поэтому обрели такую мощь (в конце концов, три четверти их подданных были христианами). При Мураде I появился весьма важный компонент турецкой администрации – янычары. В конце XIV века, когда турки захватили большую часть Греции, им в голову пришла блестящая идея мобилизовать на военную службу христианских мальчиков, давая им образование, обращая их в ислам и обучая турецкому языку. Мурад II развил эту систему (названную девширме или «подъем»): мальчики жили во дворце и обучались тому, что должны были знать привилегированные турки. Некоторые из них становились пажами при султане и поднимались по карьерной лестнице к рычагам управления государством; другие образовывали ядро новой армии, проникнутое духом солидарности, которого другие части армии еще не знали. Это было названо «новым войском» – Yeni ceri, отсюда пошло слово «янычары». Войско янычар стало грозной силой, их боевой дух и мужество наводили страх на врагов. Янычары имели собственную музыку, собственный, отличный от других, стиль церемониального марша (два шага вперед, один назад, голова набок), у них был внушительный esprit de corps (кастовый дух), собственные тренировочными плацы и казармы или школы. Османские султаны того времени, конечно, являлись хорошими лидерами. Они с удовольствием принимали участие в военных кампаниях, но в их дворце в Эдирне существовала достаточно непринужденная атмосфера, так как здесь собирались люди из разных народов и племен, а сами султаны говорили на греческом, турецком и сербском языках. В военном же деле появился еще один важный штрих – артиллерия. Константинопольские стены, возведенные Феодосием, уже не могли выстоять перед бомбардировкой.[12 - В действительности стены Константинополя выдержали бомбардировку, а причиной падения города стало двадцатикратное превосходство турецкой армии: в некогда могущественной Царице Городов отыскалось лишь пять тысяч человек, способных (и готовых) взять в руки оружие. (Прим. ред.)] К середине XV века Византия сократилась до таких размеров, что состояла только из Константинополя и прилегающих земель; теперь она была не более чем некоторым неудобством для турок. Главное значение Константинополя состояло в контроле за торговым путем из Средиземного моря в Черное, где соперничали Венеция и Генуя. А османам нужны были деньги. Последний реальный византийский император, Иоанн VIII (правил в 1425-48 годах), постоянно обращался на Запад за помощью, он даже ездил в Италию просить ее лично. Но никто ничего особенного ему не обещал. Папа сказал, что он сделал бы все, что может, но только если византийцы признают его главой церкви; они должны были отказаться от своего православия. Правители Византии, может быть, и готовы были это сделать – но не простые люди, которые ненавидели латинян так же, как русские ненавидели жестоких грабителей, тевтонских рыцарей, что показано в фильме Сергея Эйзенштейна «Александр Невский» (1938). Не желали этого и священники, так как понимали, что тогда Россия захватит лидерство в православии. Константин XI (правил в 1449–1453 годах), наследник Иоанна, решил быть смелым. В надежде, что Запад придет ему на помощь, он спровоцировал турок, отказавшись платить им обещанную ежегодную дань. Мурад II сначала удалился от дел, а затем умер, а его молодой сын Мехмет II решил положить конец своеволию Константинополя. На рубеже 1452–1453 годов он собрал большую армию и флот. На азиатской стороне Босфора уже стоял громадный замок, и Мехмет построил еще одну крепость на европейской стороне, в узкой части пролива, откуда пушки могли потопить все, что попыталось бы пройти мимо; это заблокировало доступ к городу с Черного моря. Крепость была названа Румели Хисари, большая ее часть все еще существует, хорошо восстановленная. Стены Константинополя в прошлом являлись непреодолимым препятствием для осаждающих, которых за века было много. Их построили в римские времена, и местами они были тройными, очень толстыми. Стены были устроены так, что обороняющие при необходимости могли и прятаться за ними, и совершать внезапную вылазку. Вражеский флот не мог проникнуть в бухту Золотой Рог из-за перекрывавшей ее громадной цепи, другой ее конец был закреплен в Галате, которая, находясь в руках генуэзцев, являлась нейтральной. И еще существовало особое оборонительное средство – греческий огонь.[13 - К XV веку секрет греческого огня – загуститель для нефтяной смеси – был уже утерян; вновь он появился лишь в XX веке. (Прим. ред.)] Однако к 1453 году все эти устройства обороны уже преодолевались при настойчивой атаке. В XIV веке из Китая появился порох, но пушки было очень трудно отливать, потому что при литье металл давал микротрещины, которые могли оказаться фатальными при использовании пушки, так как при разогреве от взрыва трещины расширялись. Так в 1460 году был убит Яков II Шотландский, когда взорвалась его большая пушка, а, например, другое огромное орудие – Царь-Пушка (1586), выставленная теперь в Кремле, – вообще никогда не использовалось. Каким-то образом турки сумели создать работоспособного монстра. Некто Урбан, венгр по национальности, явился к Константину, предложив ему создать такое орудие, но у Константина не было денег. Зато Мехмет II деньги имел. Урбан изготовил двух монстров, которых за три месяца командой из шестидесяти лошадей и трехсот людей удалось доставить из Эдирне к уязвимому месту стены: здесь проходило русло реки, и стене пришлось повторять его форму, что привело к более слабой конструкции и создало необстреливаемые изнутри места. Мехмет II осознавал необходимость точного соблюдения правил изготовления этих монстров, понимая, что техника, используемая Урбаном, предотвращает развитие крошечных трещин в металле. В итоге пушки Урбана могли стрелять ядрами огромного веса: 450 кг или 1000 аптекарских фунтов – в то время как французы не умели тогда изготавливать ядра больше, чем в скромные 113 кг или 250 фунтов, а они лишь отскакивали от городских стен. Помимо двух самых больших пушек, турки имели добрую сотню меньших. Огромные стены могли выстоять какое-то время, а защитники их умело заделывали образовавшиеся проломы, но существовала еще и другая проблема – отсутствие в городе войск, необходимых для его эффективной защиты. Византийцы насчитывали очень мало людей, а Мехмет II собрал огромную армию – 200 000 солдат, многие из которых были христианами. На стенах города находилось лишь 9000 человек, причем некоторые из них были мусульманами, приверженцами Орхана, претендента на османский трон. Население Константинополя к тому времени сократилось до 50 000 человек, и огромные районы города были совсем пусты или лежали в руинах (монахи продавали исторический мрамор своих монастырей, чтобы как-то выжить). Некоторые древние здания рухнули, и сам Константин XI жил во дворце Влахерне – куда меньшем, чем давняя резиденция императоров, Великий дворец, который находился в плохом состоянии, и было слишком дорого его реставрировать. Генуэзцы, которые находились в Галате, имели крепкую оборону, но остались нейтральными; они не рвались расстраивать соглашения по поводу доходной торговли с Турцией. Мехмет II не настаивал на освобождении их конца цепи. Вместо этого, используя деревянные настилы, он перетащил свои корабли из Босфора, из района Бешик-таша (тогда он назывался Диплоконион) в Касим-пашу в Золотом Роге. Тут они нейтрализовали византийский флот, который иначе мог бы нанести ущерб осаждавшим. Теперь турки могли угрожать другой стороне городских стен и тем самым еще больше ослабить защитников. События завершились пробитием бреши в той стене, где были сконцентрированы пушки. Это случилось 29 мая 1453 года. Город был взят, Константин XI погиб в рукопашной схватке. Падение Константинополя стало замечательным достижением для государства, которое чуть не рухнуло за пятьдесят лет до того, и теперь волны шока от него прошли по всей Европе.

Турция как мировая империя

Мехмету Завоевателю был всего двадцать один год, когда на белом боевом коне он въехал в захваченный Константинополь. Он обладал теми же качествами, что и молодой Наполеон – способностью к мгновенной концентрации, прекрасным пониманием подчиненных и умением вдохновлять их. Он был, конечно, великим полководцем, но, как и Наполеон, он также умел применить себя к оттачиванию действий по построению государства, включая создание системы законов. Одним из первых действий Завоевателя стал снос гигантской статуи императора Юстиниана, которая возвышалась над площадью перед Святой Софией, но в действительности он был настроен на воссоздание Восточной Римской империи, которую Юстиниан сделал великой в VI веке. Деньги на все предприятие приходили, в основном, от подушных налогов, налагаемых на христиан, которые взамен освобождались от военной службы. Мехмет II очень тщательно следил, чтобы не оттолкнуть их – в конце концов, империя в основном состояла из христиан, и в какой-то степени это просто была Византия, возвращенная к жизни. Православная церковь сотрудничала с новой властью. Перед осадой в храме Святой Софии стала официально проводиться экуменическая служба, совместная с латинскими христианами. Но православное население отнеслось к этому резко отрицательно; известно, что великий логофет (канцлер) заявил, что предпочел бы султанский тюрбан шапке кардинала. Великий храм держали закрытым на протяжении всей осады, опасаясь, что православные и католики дойдут до рукопашной схватки, и его двери были открыты только в самый последний момент. Мехмет призвал к себе выдающегося православного диссидента, ученого монаха Геннадия. Они говорили по-гречески, и по итогам встречи был составлен документ, дававший Геннадию титул патриарха, ранг и знаки отличия османского паши, а также признававший за ним право на земельную собственность, что делало его самым крупным землевладельцем в империи. К нему следовало обращаться так, как было принято обращаться к византийским правителям – megas authentes, «великий государь». В это время турки, подобно своим отдаленным (очень отдаленным) кузенам, японцам, испытывали огромные трудности в произношении определенных букв или их комбинаций. Главный город в Каппадокии, Прокопи, был превращен в Ургуп, Сандрака стал Зонгулдаком, а Палеокастрон стал Баликезиром. Титул authentes в турецком произношении стал звучать как эфенди – почтительное обращение по всему Среднему Востоку до настоящего дня. Сотрудничество между новым правителем и христианами было таково, что если султан желал послушать музыку, он щелкал пальцами и посылал за православным хором. В действительности Айя София была переделана в мечеть, но православные сохранили почти все другие свои церкви. Большинство византийцев осталось в новой империи и процветало: племянники Константина сделали карьеру, один из них стал наместником султана в Румелии, как османы называли свои владения на южных Балканах. Византийские аристократы, обратившиеся в ислам, строили мечети – Хас-Мурад-Паша в Ак-Сарае на западной стороне города, возле городской стены, и Рум-Мехмет-Паша в Ускюдаре, в старом Скутари, на азиатской стороне Босфора. Оба сооружения узнаваемо византийские по конструкции, они выстроены из тонких, плоских кирпичей, искусно уложенных так, чтобы противостоять землетрясениям. В начале XVI века Кантакузен (хотя сам он именовал себя Спандагнино), происходивший из византийского аристократического рода, написал книгу, описывающую близкие и даже кровные взаимоотношения, все еще существовавшие между венецианцами и видными турками. Константиние, как османы называли свою новую столицу (более позднее «Истанбул» было турецким искажением), нуждался в перестройке, и Мехмет Завоеватель, полностью сознавая, что он является преемником Рима, занялся этим сам. Современный Великий Базар тогда был расположен в старом центре, вместе с соответствующими hans – хорошо оборудованными с гигиенической точки зрения местами, где купцы могли держать своих вьючных животных и безопасно хранить товары. Население Константинополя быстро росло, и к 1580 году в городе проживало 750 000 человек. Он стал гораздо крупнее любого другого европейского города, картины и гравюры западноевропейских мастеров с видами тогдашнего Константинополя и его окрестностей ныне выказывают искреннее восхищение. Вызывая ворчание некоторых мусульман, Мехмет позволил вернуться в город грекам. Он поселил здесь также евреев и армян – ни один из этих народов не приветствовался в Византии[14 - Как минимум относительно армян это утверждение является фантазией автора. На самом деле армяне играли важную роль в Византийской империи, особенно в армии, многие из них занимали ключевые военные должности. (Прим. ред.)]. В генуэзском квартале Галаты, над Золотым Рогом, иностранцы («франки» – отсюда пошло турецкое название сифилиса, frengi) также были допущены жить тут без ограничений. По мере того, как с возвращением стабильности росла торговля, важное значение обрели венецианцы. Гильдии ремесленников, сами находящиеся под жестким контролем властей, следили за ценами и держали очень высокие стандарты качества. Мехмет проигнорировал дворцы византийских императоров и возвел собственные дворцовые комплексы. У главного церемониального въезда в город, возле Золотых Ворот, он построил громадный замок – Семь Башен; в то же время быстро продвигалась работа по возведению нового дворца на месте, где теперь находится Стамбульский университет. Но этот дворец был построен в слишком византийском стиле, и Мехмет вскоре разочаровался в нем. Он также построил на месте снесенной церкви, где хоронили первых византийских императоров, собственную мечеть (Фарих) со всеми обычными добавлениями к такого рода сооружениям в виде больниц и школ. Затем началась работа по возведению дворца, который должен был стать мозговым центром всей империи и известен сейчас как дворец Топкапи, что означает «Пушечные Ворота» – из-за его расположения у старой стены. Это, наверное, самое прекрасное расположение из всех дворцов мира – на маленьком полуострове в устье бухты Золотой Рог, у места встречи Босфора и Мраморного моря. Дворец был построен так, чтобы предоставлять максимальные удобства для его обитателей, с огромными садами, тянущимися вниз, к кромке воды. Тут, за толстыми и высокими стенами, Мехмет II создал из себя тайну, укрывшись от взглядов публики янычарской гвардией, полностью чужеродной для местного населения, с ее новой необычной униформой и странной грохочущей музыкой. Его предшественники обычно были более доступными. Теперь же огромный императорский двор стал государством в государстве, со временем его численность достигла 30 000 человек. К примеру, шестьдесят человек только пекли кексы, а несколько дюжин других предназначались для личного обслуживания султана, как хранители белья или держатели стремени (rikabdar). Существовали отдельные службы для испробования пищи, подаваемой главному дегустатору (casnigirbasi), имелись специальные пажи, которые стояли рядом с султаном, когда он спал ночью – отчасти из-за опасности убийства. Все чиновники целиком зависели от султана, так как не могли жить вне дворца: они были христианскими мальчиками, забранными из домов в рамках системы девширме. Их обращали в ислам и отправляли на воспитание в турецкие семьи, а затем переводили в жесткие условия придворной пажеской школы. Лучших отбирали на придворную службу, и они могли подняться до самых вершин османского общества в качестве великих визирей или наместников провинций. Позднее эту систему стало принято осуждать, но она лишь в ничтожной степени влияла на состав балканского населения и в любом случае была менее жестокой, чем, к примеру, у английского короля Генриха VI, который создал Итон в качестве закрытой школы, воспитывающей образованных юношей для королевской службы. В действительности бывало, что мусульманские семьи платили своим христианским соседям, чтобы выдать своего сына за христианского мальчика. По сравнению с последующими турецкими правителями Мехмет II был очень скромным человеком, но власть над мировой империей изменила и его. По странному совпадению, даже умереть в 1481 году он умудрился точно на том же месте, что и Константин – теперь оно называется Гебзе и расположено примерно в тридцати милях восточнее Стамбула на Азиатской стороне Мраморного моря. По легенде, когда-то там же покончил самоубийством и Ганнибал. Теперь это промышленный район, и вид его вызывает печаль у проезжающих мимо. Когда Мехмет умер, римский папа устроил трехдневную церемонию благодарственных молебнов, с звоном колоколов и шествием процессии кардиналов. То были нелегкие времена для христианства, так как победы султана стали только началом: в течение жизни двух поколений империя утвердилась повсюду, достигнув Атлантического побережья Марокко, ворот Вены, сердца Персии и даже далекой Индонезии. Но Мехмет II не мог предвидеть этого. В конце XV века и он, и его сын все еще стояли перед грозными проблемами. На севере находилась Венгрия, вполне способная вторгнуться на южные Балканы, а на западе была могущественная, эффективно управляемая Венеция. Она все еще владела большей частью Греции и островами в Эгейском море, с которых венецианские галеры угрожали турецкому судоходству. На восточном побережье Адриатики, в Далмации, находилась цепь портовых городов, построенных на венецианских границах. В горах Албании шла долгая война между турками и местным героем Скандербегом. Эти войны, хотя и религиозные как по смыслу, так и по толкованию, на деле велись за природные ресурсы и торговлю. На границе Боснии с Сербией находились серебряные рудники – имя Сребреницы, города, который стал свидетелем бойни в югославских войнах 1990-х годов, происходит от славянского слова «серебро». Мехмет же отчаянно нуждался в драгоценном металле для поддержки денежного обращения, которое иначе скатилось бы к медному лому: победы оплачивали себя. Войны с Венецией распространились на Черное море, потому что это была широкая дорога для торговли мехами и, коли уж на то пошло, рабами с севера: теперешнее турецкое слово «проститутка», orospu – это средневековое персидское слово, и центральная часть его означает «Рус». Генуэзские базы в самом Крыму и вокруг него были ценной добычей; таким же был и глубоководный порт Требизонд (современный Трабзон) на южном берегу Черного моря – все еще «империя» в руках византийской династии Комнинов. На юго-западной стороне Черного моря торговые пути и довольно важные природные ресурсы находились в землях, исторически именуемых Дунайскими княжествами, и их правители, иногда в союзе с венграми, доставляли туркам множество хлопот. Знаменитый Влад Пронзатель (1431–1476), ставший прототипом Дракулы[15 - Это прозвище господарь Валахии получил в честь своего герба, а котором был изображен святой Георгий, поражающий дракона. Герб обозначал принадлежность к рыцарскому ордену Дракона, созданному для борьбы против турок. Легенды о некой особой, непредставимой жестокости Влада Дракулы пошли от недовольных его строптивостью союзников – венгров и поляков. (Прим. ред.)], был известен своей фантастической жестокостью. Он широко практиковал казнь путем сажания на кол: жертву водружали на острый, тонкий штырь, так, чтобы он проник через прямую кишку, а затем медленно проходил вверх, разрывая жизненно важные органы, и в итоге достигая шеи жертвы. Если прокол шел неверно, так что жертва быстро умирала, палача сажали на кол самого. Правитель Валахии мог совершить по тысяче таких казней за один раз. Турки победили, но это потребовало времени, и Мехмету II с сыном Баязидом II (правил в 1481–1512 годах) пришлось приложить массу усилий. Их армии вынуждены были тянуть свою артиллерию через болота или (в случае Трапезунда) по горным тропам Понта, и на все это требовалось время. Однако к тому моменту, когда Мехмет умер, эти районы были захвачены: Сербия в 1459 году, Афины и Морея к 1460 году (хотя король Испании все еще имел титул «герцог Афинский»), Босния в 1463 году, Валахия и южная часть Дунайских княжеств в 1476 году, Албания в 1478 году, Герцеговина в 1482 году. На Черном море для овладения итальянскими торговыми портами в Крыму и Азовским морем лучшему полководцу Мехмета, Гедику Ахмед-паше, пришлось осуществлять десантные действия совместно с малонадежным союзником – крымскими татарами. Но когда Баязид их взял, Черное море стало османским озером, более или менее закрытым для европейского судоходства. Торговля на нем помогала наполнять казну, которая при тяжести военных расходов нуждалась в постоянном пополнении. Расширение империи продолжилось, причем в огромных масштабах, но когда Мехмет II умер, наступило временное затишье, которое выявило одну, вероятно, главную слабость возникшей имперской системы. Если старый султан умер, кто должен наследовать ему? Ранние османы следовали римскому порядку – старший сын наследовал отцу, а перед этим сыновьям обычно устраивали некий род обучения в правительственных структурах. Однако при этом ничто не могло остановить амбициозного младшего брата от того, чтобы найти недовольных и бросить вызов порядку наследования. Междуцарствие, которое последовало за смертью Баязида I в первые годы XVI века, стало предостережением, потому что в итоге турецкое государство чуть не распалось. Кроме того, традициями Центральной Азии признавалась законной более практичная форма наследования: отдавать власть самому опытному мужчине правящего дома – часто брату, иногда даже двоюродному. Именно так получилось у Чингис-хана, так как ни одно племя не желало вручать верховное управление неопытному мальчишке с тем или иным непредсказуемым регентом, который мог бы их кровью возделывать собственный сад. Мехмет много размышлял над этой проблемой и в итоге его кодекс законов санкционировал практику братоубийства: тот, кто унаследовали трон, имел право убить своих братьев. В одном случае Мехмет сделал это сам, и теперь Баязид стоял перед той же проблемой. Для посвященных в политику людей это означало необходимость как можно дольше скрывать факт смерти старого султана – так, чтобы наследник, которого они предпочли, мог начать действовать первым. Баязид был предпочтительным кандидатом двора, и он взял бразды правления в Константинополе, заплатив янычарам, чтобы они встали на его сторону. Его брат Джем, имевший опору в Анатолии и союзников среди недовольных элементов, поднял знамя мятежа, пошел на Константинополь – и проиграл. Баязид вторгся в Анатолию, но Джем смог спастись и провел почти двадцать лет привилегированным пленником то в мусульманском Египте, то в христианской Европе, представляя собой интерес – из-за возможности стать знаменем – для любого правителя, обеспокоенного расширением Османской империи. Эта печальная история хорошо иллюстрирует сложившуюся обстановку. Джем укрылся у рыцарей-иоаннитов на острове Родос, как раз напротив анатолийского побережья. Орден святого Иоанна – он все еще существует и занимается медицинской благотворительностью – в то время был воинствующим монашеским орденом, который прославился в ходе великих Крестовых походов. После их окончания иоанниты стали строить замки с чрезвычайно толстыми стенами (теперешний Бодрум[16 - Имеется в виду замок Святого Петра в Бодруме на юго-западной оконечности Малой Азии. Построен иоаннитами в начале XV века, капитулировал перед турками в декабре 1522 года. (Прим. ред.)] был построен на руинах одного из Семи чудес света – мавзолея Галикарнас). Основной базой иоаннитов был Родос – достаточно большой, чтобы на нем мог укрыться значительный галерный флот. Эти галеры пиратствовали в Эгейском море, обеспечивая доход ордену. В 1480 году Мехмет II попытался выбить иоаннитов с Родоса, но тогда ему это не удалось. Иоанниты подняли большую суету вокруг Джема, следя при этом, чтобы он не ушел далеко из их рук. В 1482 году Баязид был уже обеспокоен настолько, что предложил иоаннитам крупную ежегодную сумму для брата, чтобы его содержали в хороших условиях; переговоры (переведенные на греческий одним из турецких посредников, который был представителем старой византийской знати) велись в сдержанном и дружеском тоне, но все равно они были прикрытием вымогательства. Джем с братом даже обменялись поэмами и подарками. После этого иоанниты увезли его во Францию (путешествие с Родоса до Ниццы занимало сорок пять дней даже при спокойном море), а затем таскали туда-сюда, пока папа не выкупил его. В конце концов Джем умер от болезни (а может быть, от отчаяния) в ссылке, в Неаполе; там Баязид выкупил его тело, положил для сохранности в свинцовый гроб и с пышными церемониями похоронил в громадном мавзолейном комплексе османской династии Мурадия в Бурсе – первой реальной столице империи. Затем он убил всех выживших потомков Джема. Лишь один из них бежал с иоаннтами, когда Родос наконец-то пал перед османами в 1522 году. Он обратился в христианство, приобрел у папы титул, и ныне его потомки проживают в Австралии. Папа Иннокентий VIII, избранный в 1484 году, хотел с оружием в руках организовать новый крестовый поход, прежде чем османы захватят еще кусок христианской Европы. Из Рима прозвучало старое обращение образовать новую Священную Лигу, чтобы поддержать Венгрию и Венецию. На этот раз папа сам являлся неким военным активом, так как его земли в Италии имели шахты квасцов – в то время очень ценного материала, некоего рода соли, применявшегося в медицине, а также при производстве закрепителя, необходимого при окрашивании шерсти. Деньги от их добычи, а также от известной продажи индульгенций, за которые жертвователям в папские сундуки предлагалось снижение их срока пребывания в чистилище, пошли на снаряжение небольшого военного флота и покупку швейцарских наемников. Однако встали и другие проблемы. Папа Иннокентий не был идеальной фигурой для организации священной войны, так как он имел двух незаконных сыновей и участвовал в долгой интриге, чтобы женить одного из них на дочери флорентийского герцога Лоренцо де Медичи, который в обмен требовал, чтобы его тринадцатилетний сын был произведен в кардиналы. В итоге призыв к священной войне разделил христианскую Европу. Венецианцы, заботясь о своей торговле в восточной части Средиземного моря, на словах призывали к ней, но тайно сообщили Баязиду о происходящем. Никто не верил венграм, которые тратили свои богатства на внешний блеск – их посольство во Франции состояло из двух десятков человек, одетых в одинаковые одежды и раздававших продуманные подарки. Фанатичные испанцы пылали энтузиазмом, но были целиком заняты в Северной Африке. Каждый правитель, как и в дни Холодной войны, стоял за свою собственную версию священной войны, либо же, как в случае Франции, оставался к ней равнодушен. В 1490 году папа собрал в Риме огромную конференцию – и снова, как в дни Холодной войны, она привлекла в основном различных скучающих авантюристов и хвастунов: несчастного Джема, нескольких византийских претендентов, пару фальшивых грузинских царей, авторов нескольких скучных трактатов, португальских болтунов, наконец, венгров, готовых бесконечно говорить о своих несчастьях, и англичан, пытающихся быть разумными. В конце концов Священная Лига все-таки была образована – но в 1508 году, возглавленная папой, она напала на Венецию. Впрочем, папа очень быстро развернулся, заключил союз с Венецией и атаковал остальных. Идея намечавшегося крестового похода была погребена. В сложившейся обстановке положение европейцев спасло то, что у турок вновь проявились другие крупные проблемы. Одной из них была та, которая в конце концов разрушила их империю – Восток. Если священная война имела для христиан свои проблемы, то со стороны мусульман они тоже были, и еще более тяжелые. В 1500 году самым крупным городом Восточного Средиземноморья все еще оставался Каир, и Египет при мамелюкских правителях являлся огромной морской силой. Он был очень богат, так как много товаров (специи, сахар, кофе) проходило с Индийского океана через Красное море, а паломники платили значительные суммы денег за защиту на пути в Мекку и Медину. Уже после завершения крестовых походов кто-то сказал, что Палестину можно контролировать только из Египта, и правители Египта действительно правили ею – не только Сирией, но и юго-восточной Анатолией. Во времена Баязида II они все еще присутствовали в центральной Анатолии. Султан вынужден был вести тяжелые и безуспешные войны с ними. Вдобавок мамелюки приняли сторону Джема как претендента на османский трон, а иоанниты играли на обе стороны. Но у турок существовали и другие проблемы. Войны с Египтом, по крайней мере, не касались природы самого их государства и их религии. Зато эта проблема проявилось во взаимоотношениях Османского государства и Персии, где поднималась снова и снова. Это беспокоило султанов так же сильно, как и Центральная Европа – по крайней мере до конца XVIII века, когда сравнительная слабость и османов, и персов vis-a-vis с Россией отодвинула их историческое соперничество на второй план, сделав живописным и архаичным. Персидская цивилизация была, конечно, великой, раз смогла бросить вызов самой Римской империи. Однако затем она свернула на неверный путь, пала перед арабами, приняла их ислам, потом оправилась, а затем снова была захвачена Великими Сельджуками – могущественными кузенами тех сельджуков, которые постепенно захватывали Анатолию. Затем и те, и другие оказались поглощены монголами, а потом около 1400 года Персия была разбита Тамерланом, огромной мощью его разрушительной энергии. Правители Анатолии умудрились уцелеть, оказавшись несколько дальше и будучи несколько беднее, и это стало одной из причин подъема самих османов. Правда, они тоже были разгромлены Тамерланом, но вскоре он просто ушел, занявшись другими делами, и продвижение османов возобновилось – в данном случае, на восток, и скоро дошло до земель Персии, которые в этот период включали Азербайджан и Багдад. Во времена Мехмета Завоевателя это означало войну, в конце концов оказавшуюся успешной. Османы овладели землями, принадлежавшими племенной федерации Черной Овцы и расположенными на юго-востоке Анатолии. Эта группа племен в свое время захватила большую территорию соперничающей федерации Белой Овцы на севере и северо-востоке, а затем уже распространилась по всей Персии, ослабленной под Тамерланом, образовав громадную, но шаткую империю, простиравшуюся до самого Афганистана. Однако под всем этим уже возникала новая Персия. Когда федерация Белой Овцы рухнула, остатки ее продолжали существовать в удаленных горных районах к востоку от теперешней северо-восточной границы Турции. Тут в конце XV века родилась династия Сефевидов, которая со временем окрепла и в течение следующих двух веков представляла собой нерушимый барьер османской экспансии на восток. Сефевиды вышли на политическую арену около 1500 года и начали с религиозного вызова: их основатель, шах Исмаил, создал что-то вроде антиосманской религиозной идеологии. Детали ее были связаны с правом наследовать Пророку и мало что значили для постороннего. Названа она была шиизмом – от арабского слова, означающего «последователь» (Али, провозглашенный шиитами наследником Мухаммеда, был похоронен в Ираке). Это была ревизионистская форма ислама, противостоящая его суннитской версии – деспотичной и крайней привязанной к правилам, которую разделял османский султан, его паши, беи и муфтии, управлявшие Османской империей. Но османы были не только суннитами. Они были также западниками и даже в какой-то мере европейцами; их солдаты являлись христианами, пусть даже когда-то обращенными в ислам, и теперь они захватывали земли истинных мусульман. Сефевиды имели успех на территории Азербайджана, но шиизм распространился и по Восточной Анатолии, где по руинам эмиратов, разоренных Мехметом II, бродили кочевые племена. Более того, в центральной и западной Анатолии всегда существовали элементы, недовольные усиливающейся властью Османской империи, и в итоге они подняли открытый мятеж. В середине XIV века, когда Орхан I и Мурад I распространяли свою власть на восток, они жестоко обращались с союзами ремесленников, братством Ахи, особенно сильным в районе Анкары. Во время междуцарствия в западной Анатолии произошел крупный мятеж, с большим трудом подавленный шейхами, чьи последователи были сосланы на восток. Именно к ним теперь и обращался шиизм. Однако не существовало единого кодекса шиизма, и многое в нем зависело от местных традиций – а в Турции некоторые из них были явно христианскими. Но в любом случае в конце XV века оппозиционное движение на востоке Анатолии росло, его адепты были известны как «красноголовые» – кызылбаши, потому что они носили высокие красные тюрбаны с двенадцатью складками, указывающими на число праведных халифов, чей авторитет признавался шиитами. Для них мессия (махди, по-турецки mehdi), был постоянным и близким. Шииты демонстрировали неуважение к османам и были изгнаны из Константинополя в 1502 году. Однако их покровитель и вдохновитель, шах Исмаил, становился все сильнее: он объявил себя неким мессией, а своих последователей – неуязвимыми в бою; в 1508 году он захватил Багдад и отправил гонца в Венецию, сообщая, что готов заключить альянс против турок. В 1510 году шах Исмаил атаковал Требизонд, которым управлял сын Баязида Селим, но отец дал тому указание не сопротивляться – старый правитель устал, был разочарован и хотел только мира. В 1509 году в Константинополе произошло сильное землетрясение, и Баязид перенес свою резиденцию в старую столицу Эдирне. Однако Селим, который женился на дочери Гирея из крымской династии, был человеком совсем другого склада. Он нашел убежище у собственного сына Сулеймана, который правил в Крыму – не просто опять у другого человека, но у того, кому предстояло стать величайшим из всех турецких султанов. Затем в 1511 году началось восстание в юго-западной Анатолии. В Ашур, день великой скорби по календарю шиитов, хранящих память об убийстве Хусейна, законного наследника Пророка, восстали кызылбаши. Их вел Шахкулу[17 - Шахкулу означает «раб шаха» – в данном случае шаха Исмаила I, владыки Персии. (Прим. ред.)] – некий Хасанкалиф, харизматичный оратор, объявивший себя мессией и именовавшийся Карабиклиоглу («сыном Черных усов»). Это оказался не просто крестьянский мятеж. К нему присоединились бывшие солдаты, которые потеряли свои ранее полученные в награду земли в пользу христиан, сражавшихся за султана, и кочевые племена, которые сопротивлялись росту власти государства со всеми его грандиозными строительными проектами. Брат Селима, местный правитель, отступил в замок Анталия на южном побережье, а армия Шахкулу бродила вокруг, буйствуя и сжигая мечети. Повстанцы захватили в плен другого наместника, который был посажен на кол, а затем зажарен на медленном огне. После этого мятежники двинулись на восток, заявив о лояльности шаху Исмаилу. Это движение остановилось лишь тогда, когда Хасан был убит в яростном сражении возле Сиваса, в котором также погиб командующий османским войском. Было очевидно, что Баязид II потерял контроль над событиями, и его сын начал борьбу за наследование. Теперь именно янычары, могущественные элитные войска, обеспечили его власть. В 1512 году они избрали командиром Селима, и тот приказал отцу отправляться в ссылку, где старик умер – а, возможно, был убит. Затем Селим избавился от доброй дюжины братьев и племянников, которые могли представлять для него угрозу. Селим получил прозвище «Жестокий» – Явуз (Yavuz). Это слово лучше было бы переводить как «Несгибаемый» – но в России уже существует параллель в виде титула «Ужасный» для Ивана IV, почти современника султана, он имеет схожее искажение – Грозный, то есть «угрожающий». Иван IV, убивший в пьяной ярости собственного сына, был создателем могущественной царской автократии в России, лишив влияния старую знать и церковь, он совершил это с ужасающей жестокостью, обычно используя в качестве помощников татар. Селим действовал очень похожим образом. Именно он сдвинул империю с ее пути и за несколько лет (султан умер в 1520 году) сделал ее совсем другой, огромной и вселяющей ужас в христианский мир. Как заметил Маколей, Селим был истинным отцом Фридриха Великого, гибридом Молоха и Злого духа. Он имел склонность казнить визирей, один из которых даже однажды спросил, нельзя ли ему будет получить предварительное уведомление о казни, чтобы привести свои дела в порядок. На это Селим ответил: да, но если он подождет, пока ему будет найдена замена. И опять, как предтеча Фридриха Великого, он почти фанатично верил, что казну нужно пополнять любой ценой, даже подлостью и вымогательством. И вот в 1514 году эта страшная фигура собрала армию в 80 000 человек и приготовилась разобраться с Персией. Османское общество было, как это говорили о Пруссии XVIII века, «вылупившимся из пушечного ядра». На деле это литературное определение практически верно, потому что военные успехи турок в большой степени обеспечивались мощью их артиллерии. Через век после смерти Мехмета II в 1481 году Османская империя казалась непобедимой, а начиная с завоевания Константинополя она все расширялась и расширялась. Появились большие и лучшие пушки; турецкая кавалерия также превосходила любую конницу мира; наконец, султаны имели регулярную армию, в то время как остальные страны пользовались наемниками и музейными образцами оружия. Турки подбирали таланты везде, где находили их, и когда в начале XVI века иудеи были изгнаны из Испании, они нашли прибежище в Османской империи, особенно в крупных портах Салоники и Смирна (современный Измир). Миллионы не-мусульман, платя особый налог, который также освобождал их от военной службы, оплачивали огромную часть государственной структуры. Это была военная империя, очень четко и эффективно регулируемая, ее бюрократическая машина жужжала, регистрируя торговлю и земельную собственность, собирая и обучая войска – гораздо более боеспособные, чем могли собрать противники империи. Это требовало решительного выбора направления развития, и при Селиме государство получило его. Кызылбаши теперь собрались на севере центральной Анатолии, где их обманом окружили и вырезали. Сорок тысяч мятежников погибло, остальные рассеялись в горах, некоторые оказались в заброшенном и труднодоступном регионе Дерсим на территории современного Курдистана. Со временем эти кызылбаши стали теми, кто известен в современной Турции как Алеви, но к этому предмету мы вернемся много позже. Затем сквозь суровые земли и ужасную жару османская армия отправилась на восток, чтобы разобраться с шахом Исмаилом. К тому времени государство Сефевидов набрало мощь, но столкнулось с огромными проблемами, особенно на собственном востоке, где ему угрожали узбеки. В любом случае его армия не могла сравниться с войском янычар и османской артиллерией. В августе 1514 года у Чалдирана возле озера Ван турецкие конные лучники обеспечили победу войску султана, и Селим приобрел плацдарм на землях современного Ирака. Следующим, еще более судьбоносным шагом стал Египет. Мамелюки доставляли Константинополю бесконечные неприятности, вдобавок со своими сказочными богатствами от торговли они представляли собой очевидную цель для Селима. Следующим шагом он бросил свою артиллерию и янычар против Египта. В действительности мамелюки все еще оставались единственными, кто возлагал надежды на кавалерию, однако Селим без особых проблем взял Алеппо, Дамаск, а затем сам Каир в 1517 году. Это сделало его хозяином арабского мира; власть османов распространилась по нему вплоть до Северной Африки, до Магриба – это название происходит от арабского слова garb, означающего «запад». Империя также достигла святых городов Мекки и Медины, и в конце концов дотянулась до Йемена, контролировавшего вход в Красное море, и даже до Эфиопии, которая целый век оставалась турецкой. Мамелюки восстановили в Каире халифат, центром которого когда-то являлся Багдад, и их правитель объявил себя наследником Пророка – этот титул обладал огромным значением для всех мусульман. Теперь же Селим захватил халифат вместе со всеми его реликвиями и символами – волоски из бороды Пророка, его (или, что более вероятно, принадлежавший Али) меч Зульфикар, отпечаток стопы и прочие символы, теперь представленные в специальном киоске музея Топкапи. Титул «халифа всех правоверных» был величайшим в мусульманском мире, но очень долгое время он почти ничего не значил на практике. Однако обретение Египта вкупе со взятием Багдада на деле перенесло центр тяжести империи с христианских Балкан в арабский мир и тем самым изменило ее характер. К концу своей жизни Селим превратился в грандиозный образ, приняв титулы Malik ul-Barreyn, wa Khakan ul-Bahrayn, wa Kasir ul-Jayshayn, wa Khadim ul-Haramayn – что означало «Король Двух Континентов, Правитель Двух Океанов, Победитель Двух Армий [то есть европейской и персидской], Слуга Двух Священных Гробниц (в Мекке и Медине)». Его сын добавил сюда титулы «Владыка горизонта», «Опора, которая соединяет континенты» и «Тень Бога на земле». В итоге его сателлит, правитель Крыма, свои обращения к царю начинал так: «Бессмертное повеление Хана, который беспокоится о тебе, таково…» Мегаломания всегда завораживает – но на некоторое время реальность оказалась недалеко от плодов самого буйного воображения. Часть третья Зенит Сын Селима, Сулейман I, вступил на престол гладко, ему не пришлось вести братоубийственных войн. Он правил почти пятьдесят лет (1520–1566), и его правление стало зенитом Османской империи. Ее артиллерийские специалисты были в Индонезии, ее флот зимовал в Тулоне, ее армии сражались в Венгрии, на Волге и в низовьях Тигра. Константинополь был необыкновенно богатым городом с населением около 750 000 человек, он стал в три раза больше, чем Париж. Это был великолепный период, как в юриспруденции, так и в поэзии, и о нем напоминают самые грандиозные городские мечети, в первую очередь Сулеймания, собственная мечеть султана. Сулейман унаследовал от своего прадеда важный талант – умение мгновенно концентрироваться на каждой из стоящего перед ним ряда различных проблем, как в некой стратегической трехмерной шахматной игре. Для турок он остался известен под титулом Кануни – «Составитель законов». Для немцев он является der grosse Tuerke – Великим Турком, и Тициан выказал ему уважение, написав прекрасный портрет, находящийся теперь в Вене. Как и Наполеон, Сулейман провел дюжину великих кампаний, в которых участвовали армии численностью в 200 000 человек с сотнями пушек, развертывавшихся с необычайной эффективностью и быстротой. Посол Габсбургов заявил, что «из трех континентов, которые составляют наше полушарие, каждый вносит свою долю в наше разрушение. Он бьет, как удар молнии, разбивая и круша все, что встречается на его пути». Год 1520 – знаковая дата. Реформация, развитие печати, распространение знаний, изготовление карт и появление новой астрономии – при желании это можно назвать «ранней буржуазной революцией». За этим настало время строительства европейской империи, и при Сулеймане тут должно было произойти радикальное столкновение интересов, так как мегаломания оказалась в моде. Династия Габсбургов также начала с очень скромного старта в XIII веке и за несколько поколений проложила себе путь наверх – сначала к овладению Германской империей, а затем и троном Испании. Она тоже адресовалась к народу, подтверждая единение с небесами перечнем титулов – пятьдесят один в случае Австрии, включая мистические вкрапления, такие как Pont-a-Mousson и gefurstete Grafschaft Gorz. В случае Испании как минимум косвенно их было гораздо больше, учитывая, что Мадрид правил огромными и разнообразными землями в Латинской Америке, а вдобавок награждался разными титулами от папы. В 1492 году королева Изабелла Кастильская и ее консорт, король Фердинанд Арагонский, прогнали последнего мусульманского правителя из Гранады и в тот же год отправили Колумба в путешествие к Америке. Затем Испания перенесла войну с мусульманами в Северную Африку, и османы тоже оказались вовлечены в нее – на другом конце Средиземного моря. Это было противостояние христианства и мусульманства, его вели Карл V Испанский и его сын Филипп II с одной стороны, и Сулейман I и его сын Селим II – с другой. Можно сказать, что к 1600 году они довели друг друга войной до разорительного тупика. Строительство флота из 300 галер потребовало громадного количество дерева, и это стало гибельным для лесов. Огромные расходы на ведение военных действий и строительство укреплений ослабляли структуру государства в других областях. Интересно сравнение Испании и Турции. Испания имела семь веков исламских правителей, и в период своего расцвета халифат в Кордове мог соперничать с великим Каиром. Эль Сид, легендарный герой XI века, имел на деле арабское имя: Сид – это вариант имени «Саид», означающего «господин». В XVII веке Турция и Испания уже явно отставали от Запада, что видно по их военной машине. Каждая из этих стран имела сложные и неоднозначные отношения с Европой. Каталонское меньшинство в Испании вынуждено было адаптироваться; то же происходило с греками и армянами в Турции. Другие меньшинства, баски и курды, отказывались приспосабливаться – зачастую очень агрессивно (в наше время ЭTA и КРП активно сотрудничают[18 - ЭТА (Euskadi Ta Askatasuna – «Страна Басков и свобода») – баскская ультралевая террористическая организация, созданная в 1959 году с целью вооруженной борьбы против режима Франко за независимость Страны Басков от Испании. Наиболее знаменита убийством премьер-министра Испании адмирала Луиса Карреро Бланко в 1973 году; считается, что устранение Карреро обеспечило демократизацию Испании после смерти Франко. С 2010 года объявила об отказе от вооруженной борьбы и более не совершала террористических актов. КРП – Курдская Рабочая партия, создана в 1978 году с целью борьбы за независимость Турецкого Курдистана (с 1993 года – за автономию в составе Турции). После военного переворота 1980 года руководство партии было арестовано, с 1984 года партия перешла к вооруженной борьбе. В 2002 году под давлением Турции и США была включена в список террористических организаций ЕС, в 2008 году исключена из этого списка. (Прим. ред.)]). В XIX веке и там, и там армия активно и драматически вмешивалась в политику, и роль религии в обеих странах тоже не очень трудно сравнить. Мадрид и Анкара – искусственные столицы, без экономической связи между канцелярской работой и принуждением к действию: а вот Барселону можно сравнивать со Стамбулом. И Мадрид, и Анкара расположены на безлесных плато с резко континентальным климатом, леса здесь практически исчезли – может быть, из-за изменения климата, случившегося в районе 1650 года, но более вероятно, из-за сельскохозяйственного коллапса, когда крестьянским овцам и козам позволили уничтожить кору и корни. Позднее из-за этого возникла странная параллель: железные дороги. В XIX веке испанцы попытались преодолеть свое отставание в их строительстве, так же, как и турки немного позднее. Однако на Иберийском полуострове с его почвами и климатом прокладка железных дорог оказалась трудным делом: металл расширялся летом и сжимался зимой, отчего рельсы изгибались. Поезда шли медленно, с частыми авариями, приводящими к жертвам. Испанские железные дороги оказались так глубоко в долгах, что у них не оставалось денег на модернизацию, и государству пришлось организовать производство устаревших запасных частей. Даже в 1960-х годах требовалось двенадцать часов, чтобы попасть из Мадрида в Барселону, преодолев путь примерно в 300 миль. Турецкий вариант был не таким мрачным – но даже теперь ночное путешествие из Анкары в Стамбул, сравнимое по расстоянию, занимает более девяти часов, хотя скоро такая ситуация должна измениться (что печально – ведь это последний старомодный спальный поезд в Европе). Иосиф Бродский Путешествие в Стамбул Иосиф Бродский Путешествие в Стамбул Веронике Шильц 1 Принимая во внимание, что всякое наблюдение страдает от личных качеств наблюдателя, то есть что оно зачастую отражает скорее его психическое состояние, нежели состояние созерцаемой им реальности, ко всему нижеследующему следует, я полагаю, отнестись с долей сарказма -- если не с полным недоверием. Единственное, что наблюдатель может, тем не менее, заявить в свое оправдание, это что и он, в свою очередь, обладает определенной степенью реальности, уступающей разве что в объеме, но никак не в качестве наблюдаемому им предмету. Подобие объективности, вероятно, достижимо только в случае полного самоотчета, отдаваемого себе наблюдателем в момент наблюдения. Не думаю, что я на это способен; во всяком случае, я к этому не стремился; надеюсь, однако, что все-таки без этого не обошлось. 2 Мое желание попасть в Стамбул никогда не было желанием подлинным. Не уверен даже, следует ли вообще употреблять здесь это понятие. Впрочем, ни капризом, ни подсознательным стремлением этого тоже не назовешь. Так что оставим "желание" и заметим, что частично оно объясняется обещанием, данным мной себе самому по отъезде из родного города навсегда, объехать обитаемый мир по широте и по долготе (т.е. по Пулковскому меридиану), на которых он расположен. С широтой на сегодняшний день все уже более или менее в порядке. Что до долготы, тут далеко не все так благополучно. Стамбул же находится всего лишь на пару градусов к Западу от названного меридиана. 3 Своей надуманностью вышеприведенная причина мало чем отличается от несколько более серьезной, главной, я бы сказал, причины, о которой -- чуть ниже, и от ряда совершенно уж легкомысленных и второ-третьестепенных, о которых -- немедленно (ибо они таковы, что о них -- либо сейчас, либо никогда): а) в этом городе в начале века провел как-то два решающих года своей жизни мой любимый поэт, грек Константин Кавафис; б) мне почему-то казалось, что здесь, в домах и в кофейнях, должен был сохраниться исчезающий повсюду дух и интерьер; в) я надеялся услышать здесь, на отшибе у истории, тот "заморский скрип турецкого матраса", который, как мне казалось, я расслышал однажды ночью в Крыму; г) услышать обращенное к себе "эфенди"; д) но, боюсь, для перечисления этих вздорных соображений не хватит алфавита (хотя лучше, если именно вздор вас приводит в движение -- ибо тогда и разочарование меньше). Поэтому перейдем к обещанной "главной" причине, даже если она и покажется многим заслуживающей, в лучшем случае, "е" или "ж". 4 "Главная" эта причина представляет собой верх надуманности. Состоит она в том, что несколько лет назад в разговоре с одним моим приятелем, американским византинистом, мне пришло в голову, что крест, привидевшийся Императору Константину во сне, накануне его победы над Максентием, -- крест, на котором было начертано "Сим победиши", был крестом не христианским, но градостроительским, т.е. основным элементом всякого римского поселения. Согласно Эвсебию и прочим, вдохновленный видением этим, Константин немедленно снялся с места и отправился на Восток, где, сначала в Трое, а потом, внезапно Трою покинув, в Византии он учредил новую столицу Римской Империи -- т.е. Второй Рим. Последствия это перемещение имело столь значительные, что, независимо -- прав я был или неправ, мне хотелось взглянуть на это место. В конце концов, я прожил 32 года в Третьем Риме, примерно с год -- в Первом. Следовало -- для коллекции -- добрать Второй, Но -- займемся всем этим по порядку, буде таковой нам по силам. 5 Я прибыл в этот город и покинул его по воздуху, изолировав его, таким образом, в своем сознании, как некий вирус под микроскопом. Учитывая эпидемический характер, присущий всякой культуре, сравнение это не кажется мне безответственным. Составляя эту записку в местечке Сунион, на юго-восточном берегу Аттики, в 60 км от Афин, где я приземлился четыре часа назад, в гостинице "Эгейская", я ощущаю себя разносчиком определенной заразы, несмотря на непрерывную прививку "классической розы", которой я сознательно подвергал себя на протяжении большей части моей жизни. Меня действительно немного лихорадит от увиденного; отсюда -- некоторая сбивчивость всего нижеследующего. Думаю, впрочем, что и мой знаменитый тезка ощущал нечто похожее, пытаясь истолковать сны фараона. И одно дело заниматься интерпретацией сакральных знаков по горячим -- точней, теплым -следам; другое -- полторы тысячи лет спустя. 6 О снах. Сегодня под утро в стамбульской "Пера Палас" мне тоже привиделось нечто -- вполне монструозное. То было помещение где-то на филологическом факультете Ленинградского университета, и я спускался по ступенькам с кем-то, кто казался мне Д.Е.Максимовым, но внешне походил более на Ли Марвина. Не помню, о чем шел разговор --но и не в нем дело. Меня привлекла бешеная активность где-то в темно-буром углу лестничной площадки -- с весьма низким при этом потолком: я различил трех кошек, дравшихся с огромной -- превосходившей их размеры -- крысой. Глянув через плечо, я увидел одну из кошек, задранную этой крысой и бившуюся и трепыхавшуюся в предсмертной агонии на полу. Я не стал досматривать, чем сражение кончится, -- помню только, что кошка затихла, -- и, обменявшись каким-то замечанием с Максимовым-Марвином, продолжал спускаться по лестнице. Еще не достигнув вестибюля, я проснулся. Начать с того, что я обожаю кошек. Добавить к этому, что не выношу низкие потолки. Что помещение только казалось филологическим факультетом -где и всего-то два этажа. Что серо-бурый, грязноватый его цвет был цветом фасадов и интерьера почти всего и, в частности, нескольких контор Стамбула, где я побывал за последние три дня. Что улицы в этом городе кривы, грязны, мощены булыжником и завалены отбросами, в которых постоянно роются голодные местные кошки. Что город этот -- все в нем -- очень сильно отдает Астраханью и Самаркандом. Что накануне решил уехать -- но об этом позже. В общем, достаточно, чтобы засорить подсознание. 7 Константин был прежде всего римским императором, главой Западной Римской Империи, и "Сим победиши" означало для него прежде всего распространение его власти, его -- личного -- контроля над [всей] Империей. В гадании по внутренностям петуха накануне решительного сражения или в утверждениях о небесном содействии при успешном его исходе нет, разумеется, ничего нового. Да и расстояние между беспредельной амбицией и неистовой набожностью тоже, как правило, не слишком велико. Но даже если он и был истинно и истово верующим (а насчет этого имеются разнообразные сомнения -особенно если учесть, как он обращался со своими детьми и родственниками), "победиши" должно было для него быть равнозначным завоеваниям, т.е. именно поселениям, сеттльментам. План же любого римского сеттльмента именно крест: центральная магистраль, идущая с севера на юг (как Корсо в Риме), пересекается такой же магистралью, идущей с Запада на Восток. От Лептис Магны до Кастрикума, таким образом, гражданин Империи всегда знал, где он находится по отношению к метрополии. Даже если крест, о котором он толковал Эвсебию, был крестом Спасителя, составной частью его во сне -- без- или подсознательной -- являлся принцип сеттльментовой планировки. К тому же в IV веке крест вовсе не был еще символом Спасителя: им была рыба, греческая анаграмма имени Христа. Да и самый крест распятия скорей напоминал собою русское (да и латинское заглавное) Т, нежели то, что изобразил Микеланджело, или то, что представляем себе сегодня мы. Что бы там Константин ни имел в виду, осуществление инструкций, полученных им во сне, приняло прежде всего характер территориального расширения Империи на восток, и возникновение Второго Рима было совершенно логическим этого расширения последствием. Будучи, судя по всему, натурой деятельной, Константин рассматривал политику экспансии как нечто абсолютно естественное. Тем более, если он действительно был истинно верующим христианином. Был он им или не был? Вне зависимости от правильного ответа, последнее слово принадлежит всегда генотипу: племянником Константина оказался не кто иной, как Юлиан Отступник. 8 Всякое перемещение по плоскости, не продиктованное физической необходимостью, есть пространственная форма самоутверждения, будь то строительство империи или туризм. В этом смысле мое появление в Стамбуле мало чем отличается от константиновского. Особенно -- если он действительно стал христианином: т.е. перестал быть римлянином. У меня, однако, больше оснований упрекать себя за поверхностность, да и результаты моих перемещений по плоскости куда менее значительны. Я не оставляю по себе даже фотографий "на фоне", не только что -- стен. В этом смысле я уступаю только японцам. (Нет ничего кошмарнее мысли о семейном фотоальбоме среднего японца: улыбающиеся коротконогие он и она на фоне всего, что в этом мире есть вертикального: статуи-фонтана-мечети-собора-башни-фасада-античного храма и т. п.; меньше всего там, наверное, будд и пагод.) "Когито эрго сум" уступает "фотография эрго сум": так же, как "когито" в свое время восторжествовало над "созидаю". Иными словами, эфемерность моего присутствия -- и моих мотивов -- ничуть не менее абсолютна, чем физическая ощутимость деятельности Константина и приписываемых ему (или подлинных) соображений. 9 Римские элегики конца 1 века до н. э., особенно Проперций и Овидий, открыто издеваются над своим великим современником Виргилием и его "Энеидой". Это можно, конечно, объяснить духом личного соперничества, завистью к успеху, противопоставлением понимания поэзии как искусства личного, частного, пониманию ее как искусства государственного, как формы государственной пропаганды. Последнее ближе к истине, но далеко не истина, ибо Виргилий был не только автором "Энеиды", но также и "Буколик" и "Георгик". Истина, вероятно, в сумме перечисленных соображений, к числу которых следует прежде всего добавить соображения чисто стилистические. Вполне возможно, что, с точки зрения элегиков, эпос -- любой, в том числе и Виргилиев, -- представлялся явлением ретроградным. Все они, т.е. элегики, были последователями александрийской школы в поэзии, давшей традицию короткого лирического стихотворения в том объеме, в котором мы знаем поэзию сегодня. Александрийцы, говоря короче, создали жанры, которыми поэзия пользуется по сей день. Предпочтение, оказываемое александрийской традицией краткости, сжатости, частности, конкретности, учености, дидактичности и тому подобным вещам, было, судя по всему, реакцией греческой изящной словесности на избыточные формы греческой литературы архаического периода -- на эпос, драму, мифологизацию, -- если не просто на мифотворчество. Реакцией, если вдуматься -- но лучше не надо, -- на Аристотеля. Александрийская традиция вобрала в себя все эти вещи и сильно их ужала до размеров элегии или эклоги, до иероглифичности диалога в последней, до иллюстративной (экземпла) функции мифа в первой. Т.е. речь идет об известной тенденции к миниатюризации -конденсации (хотя бы как средству выживания поэзии во все менее уделяющем ей внимание мире, если не как средству более непосредственного, немедленного влияния на души и умы читателей и слушателей), -- как вдруг, изволите ли видеть, является Виргилий со своим гигантским социальным заказом и его гекзаметрами. Я бы еще добавил здесь, что элегики -- почти все без исключения -пользовались главным образом элегическим дистихом и что опять же почти все без исключения пришли в поэзию из риторических школ, готовивших их к юридической (адвокатской, т.е. аргументирующей -- в современном понимании этого дела) профессии. Ничто лучше не соответствует риторической системе мышления, чем элегический дистих с его гекзаметрической тезой и ямбической антитезой. Элегическое двустишие, говоря короче, давало возможность выразить как минимум две точки зрения, не говоря уже о всей палитре интонационной окраски, обеспечиваемой медлительностью гекзаметра и функциональностью пятистопного ямба с его дактилической -- т.е. отчасти рыдающей, отчасти самоустраняющейся второй половиной. Но все это -- в скобках. За скобками же -- упреки элегиков Виргилию не метрического, но этического характера. Особенно интересен в этом смысле ничуть не уступающий автору "Энеиды" в изобразительных средствах и психологически куда более изощренный -- нет! одаренный! -- Овидий. В одной из своих "Героид" -- сборнике вымышленных посланий героинь любовной поэзии к их погибшим или покинувшим их возлюбленным -- в "Дидона -- Энею" -карфагенская царица упрекает оставившего ее Энея примерно следующим образом. "Я бы еще поняла, -- говорит она, -- если бы ты меня покинул, потому что решил вернуться домой, к своим. Но ты же отправляешься невесть куда, к новой цели, к новому, еще не существующему городу. Чтобы, видимо, разбить еще одно сердце", -- и т. д. Она даже намекает, что Эней оставляет ее беременной и что одна из причин самоубийства, на которое она решается, -- боязнь позора. Но это уже не относится к делу. К делу относится следующее: в глазах Виргилия Эней -- герой, ведомый богами. В глазах Овидия Эней -- по существу беспринципный прохвост, объясняющий свое поведение -- движение по плоскости -- божественным промыслом. (На этот счет тоже у Дидоны имеются конкретные телеологические соображения, но опять-таки не в них дело -- как и не в предполагаемой нами чрезвычайно охотно антигражданственности Овидия.) 10 Александрийская традиция была традицией греческой: традицией порядка (космоса), пропорциональности, гармонии, тавтологии причины и следствия (Эдиповский цикл): традицией симметрии и замкнутого круга. Элегиков в Виргилий выводит из себя именно концепция линейного движения, линейного представления о существовании. Греков особенно идеализировать не стоит, но в наличии принципа космоса -- от небесных светил до кухонной утвари -- им не откажешь. Виргилий, судя по всему, был первым, в литературе по крайней мере, предложившим принцип линейности. Возможно, это носилось в воздухе; скорее всего, это было продиктовано расширением империи, достигшей масштабов, при которых человеческое перемещение и впрямь становилось безвозвратным. Потому-то "Энеида" и не закончена: она просто не должна -- точнее, не могла -- быть закончена. И дело вовсе не в "женственности", присущей культуре эллинизма, как и не в "мужескости" культуры Римской -- и даже не в мужеложестве самого Виргилия. Дело в том, что принцип линейности, отдавая себе отчет в ощущении известной безответственности по отношению к прошлому, с линейным этим существованием сопряженной, стремится уравновесить ощущение это детальной разработкой будущего. Результатом являются либо "пророчество задним числом" а ля разговоры Анхиса у Виргилия, либо социальный утопизм -либо: идея вечной жизни, т.е. Христианство. Одно не слишком отличается от другого и третьего. Во всяком случае, именно в связи с этим сходством -- а вовсе не за 4-ю эклогу -- Виргилия вполне можно считать первым христианским поэтом. Пиши я "Божественную Комедию", я поместил бы данного автора именно в Рай. За выдающиеся заслуги перед принципом линейности -- в его логическое завершение. 11 Бред и ужас Востока. Пыльная катастрофа Азии. Зелень только на знамени Пророка. Здесь ничего не растет, опричь усов. Черноглазая, зарастающая к вечеру трехдневной щетиной часть света. Заливаемые мочой угли костра. Этот запах! С примесью скверного табака и потного мыла. И исподнего, намотанного вкруг ихних чресел что твоя чалма. Расизм? Но он всего лишь форма мизантропии. И этот повсеместно даже в городе летящий в морду песок, выкалывающий мир из глаз -- и на том спасибо. Повсеместный бетон, консистенции кизяка и цвета разрытой могилы. О, вся эта недальновидная сволочь -- Корбюзье, Мондриан, Гропиус, изуродовавшая мир не хуже любого Люфтваффе! Снобизм? Но он лишь форма отчаяния. Местное население, в состоянии полного ступора сидящее в нищих закусочных, задрав головы, как в намазе навыворот, к телеэкрану, на котором кто-то постоянно кого-то избивает. Либо -- перекидывающееся в карты, вальты и девятки которых -единственная доступная абстракция, единственный способ сосредоточиться. Мизантропия? Отчаяние? Но можно ли ждать иного от пережившего апофеоз линейного принципа: от человека, которому некуда возвращаться? От большого дерьмотолога, сакрофага и автора "Садомахии". 12 Дитя своего века, т.е. IV в. н. э. -- а лучше: п.В. -- после Виргилия, -- Константин, человек действия уже хотя бы потому, что -- император, мог уже рассматривать себя не только как воплощение, но и как инструмент линейного принципа существования. Византия была для него крестом не только символическим, но и буквальным -- перекрест ком торговых путей, караванных дорог и т. п.: с востока на запад не менее, чем с севера на юг. Одно это могло привлечь его внимание к месту, давшему миру (в VII веке до н. э.) нечто, что на всех языках означает одно и то же: деньги. Деньги же интересовали Константина чрезвычайно. Если он и обладал определенным гением, то скорее всего финансовым. Этому ученику Диоклетиана, так никогда и не научившемуся разделению власти с кем-либо, удалось, тем не менее, то, чего не могли добиться его предшественники: стабилизировать, выражаясь нынешним языком, валюту. Введенный при нем римский "солид" впоследствии на протяжении почти семи столетий играл роль нынешнего доллара. В этом смысле перенесение столицы в Византию было переездом банка на монетный двор, покрытием идеи -- купюрой, наложением лапы на принцип. Не следует, наверно, также упускать из виду, что благотворительность и взаимопомощь христианской Церкви в данный период представляла собой если не альтернативу государственной экономике, то, по крайней мере, выход из положения для значительной -- неимущей -- части населения. В значительной мере популярность Христианства в эту пору зиждилась не столько на идее равенства душ перед Всевышним, сколько на осязаемых нуждающимися плодах организованной системы взаимопомощи. То была своего рода помесь карточной системы и красного креста. Ни культ Изиды, ни неоплатонизм ничего подобного не организовывали. В чем и была их ошибка. Можно только гадать о том, что творилось в душе и в уме Константина в смысле Христианской веры, но, Император, он не мог не оценить организационной и экономической эффективности данной церкви. Кроме того, помещение столицы на самом краю империи как бы превращает край в центр и предполагает равновеликое пространство по "ту" сторону, от центра считая. Что равняется на карте Индии: объекту всех известных нам имперских грез, до и после Рождества Христова. 13 Пыль! эта странная субстанция, летящая вам в лицо. Она заслуживает внимания, она не должна скрываться за словом "пыль". Просто ли это грязь, не находящая себе места, но составляющая самое существо этой части света? Или она -- Земля, пытающаяся подняться в воздух, оторваться от самой себя, как мысль от тела, как тело, уступающее себя жаре. Дождь выдает ее сущность, ибо тогда у вас под ногами змеятся буро-черные ручейки этой субстанции, придавленной обратно к булыжным мостовым, вниз по горбатым артериям этого первобытного кишлака, не успевающей слиться в лужи, ибо разбрызгиваемой бесчисленными колесами, превосходящими в своей сумме лица его обитателей, и уносимой ими под вопли клаксонов через мост куда-то в Азию, в Анатолию, в Ионию, в Трапезунд и в Смирну. Как везде на Востоке, здесь масса чистильщиков обуви, всех возрастов, с ихними восхитительными, медью обитыми ящичками, с набором гуталина всех мастей в круглых медных же контейнерах величиной с "маленькую", накрытых куполообразной крышкой. Настоящие переносные мечети, только что без минаретов. Избыточность этой профессии объясняется именно грязью, пылью, после пяти минут ходьбы покрывающей ваш только что отражавший весь мир штиблет серой непроницаемой пудрой. Как все чистильщики сапог, эти люди -большие философы. А лучше сказать -- все философы суть чистильщики больших сапог. Поэтому не так уж важно, знаете ли вы турецкий. 14 Кто в наше время разглядывает карту, изучает рельеф, прикидывает расстояния? Никто, разве что отпускники-автомобилисты. Даже военные этого больше не делают, со времен изобретения кнопки. Кто пишет письма с детальным перечислением и анализом увиденных достопримечательностей, испытанных ощущений? И кто читает такие письма? После нас не останется ничего, что заслуживало бы названия корреспонденции. Даже молодые люди, у которых, казалось бы, вдоволь времени, обходятся открытками. Люди моего возраста прибегают к открыткам чаще всего либо в минуту полного отчаяния в чужом для них месте, либо чтоб просто как-то убить время. Существуют, однако, места, разглядывание которых на карте на какой-то миг роднит вас с Провидением. Существуют места, где история неизбежна, как дорожное происшествие, -места, чья география вызывает историю к жизни. Таков Стамбул, он же Константинополь, он же Византия. Спятивший светофор, все три цвета которого загораются одновременно. Не красный-желтый-зеленый, но белый-желтый-коричневый. Плюс, конечно, синий, ибо это именно вода -Босфор-Мармора-Дарданеллы, отделяющие Европу от Азии... Отделяющие ли? О эти естественные пределы, проливы и уралы! Как мало они значили для армий или культур -- для отсутствия последней -- тем более. Для кочевников даже, пожалуй, чуть больше, чем для одушевленного принципом линейности и заведомо оправданного захватывающей картиной будущего Государя. Не оттого ли Христианство и восторжествовало, что давало цель, оправдывающую средства, т.е. действительность; что временно -- т.е. на всю жизнь -- избавляло от ответственности. Что следующий шаг - любой, в любом направлении -- становился логическим. В духовном смысле, по крайней мере, не оказалось ли оно антропологическим эхом кочевничества: метастазом оного в психологии человека оседлого. Или лучше: не совпадало ли оно с нуждами чисто имперскими? Ибо одной оплатой легионера (смысл карьеры которого -- в выслуге лет, демобилизации и оседлости) не заставишь сняться с места. Его необходимо еще и воодушевить. В противном случае легионы превращаются в того самого волка, держать которого за уши умел только Тиберий. Следствие редко способно взглянуть на свою причину с одобрением. Еще менее способно оно причину в чем-либо заподозрить. Отношения между следствием и причиной, как правило, лишены рационального, аналитического элемента. Как правило, они тавтологичны и, в лучшем случае, окрашены воодушевлением последнего к первому. Поэтому не следует забывать, что система верования, именуемая Христианством, пришла с Востока, и поэтому же не следует исключать, что одним из соображений, обуревавших Константина после победы над Максентием и вышеупомянутого видения, было желание приблизиться чисто физически к победы этой и этого видения истоку: к Востоку. Я не очень хорошо представляю себе, что творилось об ту пору в Иудее; но, по крайней мере, понятно, что, отправься Константин туда по суше, ему пришлось бы столкнуться со значительным количеством препятствий. Создавать же столицу за морем противоречило элементарному здравому смыслу. И не следует также исключать вполне возможной со стороны Константина неприязни к иудеям. Забавна и немного пугающа, не правда ли, мысль о том, что Восток и впрямь является метафизическим центром человечества. Христианство было только одной, хотя и наиболее активной сектой, каковых в Империи было действительно великое множество. Ко времени воцарения Константина Римская империя, не в малой степени благодаря именно своему размеру, представляла собой настоящую ярмарку, базар вероисповеданий. За исключением, однако, коптов и культа Изиды, источником всех предлагавшихся систем верований и культов был именно Восток. Запад не предлагал ничего. Запад был, по существу, покупателем. Отнесемся же к Западу с нежностью именно за эту его неизобретательность, обошедшуюся ему довольно дорого, включая раздающиеся и по сей день упреки в излишней рационалистичности. Не набивает ли этим продавец цену своему товару? И куда он отправится, набив свои сундуки? 15 Если римские элегики хоть в какой-то мере отражали мироощущение своей публики, можно предположить, что ко времени Константина, т.е. четыре века спустя, доводы типа "отечество в опасности" и "Pax Romana" силу свою утратили. И если утверждения Эвсебия верны, то Константин оказывается ни больше ни меньше как первым крестоносцем. Не следует упускать из виду, что Рим Константина -- это уже не Рим Августа. Это уже и, вообще-то говоря, не Рим античный: это Рим христианский. То, что Константин принес в Византию, уже не означало культуры классической: то была уже культура нового времени, настоянная на идее единобожия, приравнявшая политеизм -- т.е. свое же собственное прошлое со всем его духом законов и т. п. -- к идолопоклонству. Это был уже прогресс. 16 Здесь я хотел бы заметить, что мои представления об античности мне и самому кажутся немножко диковатыми. Я понимаю политеизм весьма простым -- и поэтому, вероятно, ложным образом. Для меня это система духовного существования, в которой любая форма человеческой деятельности, от рыбной ловли до созерцания звездного неба, освящена специфическими божествами. Так что индивидуум, при наличии определенной к тому воли или воображения, в состоянии усмотреть в том, чем он занимается, метафизическую -- бесконечную -- подоплеку. Тот или иной бог может, буде таковой каприз взбредет в его кучевую голову, в любой момент посетить человека и на какой-то отрезок времени в человека вселиться. Единственное, что от последнего требуется -если таково его, человека, желание, -- это "очиститься", чтоб сделать этот визит возможным. Процесс очищения (катарсиса) весьма разнообразен и носит как индивидуальный (жертвоприношение, паломничество к священному месту, тот или иной обет), так и массовый (театр, спортивное состязание) характер. Очаг не отличается от амфитеатра, стадион от алтаря, кастрюля от статуи. Подобное мироощущение возможно, я полагаю, только в условиях оседлости: когда богу известен ваш адрес. Неудивительно, что цивилизация, которую мы называем греческой, возникла именно на островах. Неудивительно, что плоды ее загипнотизировали на тысячелетия все Средиземноморье, включая Рим. Неудивительно и то, что, с ростом Империи и островом не будучи, Рим от этой цивилизации в конечном счете бежал. И бегство это началось именно с цезарей, с идеи абсолютной власти. Ибо в сфере жизни сугубо политической политеизм синонимичен демократии. Абсолютная власть, автократия синонимична, увы, единобожию. Ежели можно представить себе человека непредвзятого, то ему, из одного только инстинкта самосохранения исходя, политеизм должен быть куда симпатичнее монотеизма. Такого человека нет, его и Диоген днем с огнем не нашел бы. Более памятуя о культуре, называемой нами античной или классической, чем из вышеупомянутого инстинкта исходя, я могу сказать только, что чем дольше я живу, тем привлекательнее для меня это идолопоклонство, тем более опасным представляется мне единобожие в чистом виде. Не стоит, наверно, называть вещи своими именами, но демократическое государство есть на самом деле историческое торжество идолопоклонства над Христианством. 17 Константин знать этого, естественно, не мог. Полагаю, что он догадывался, что Рима больше нет. Христианин в этом императоре естественным -- я бы сказал, пророческим -- образом сочетался с государем. В самом этом его "Сим победиши" слышна амбиция власти. И действительно: победиши -более, чем он даже себе это представлял, ибо Христианство в Византии просуществовало еще десять столетий. Победа эта, однако, была, боюсь сказать, Пиррова. Качество этой победы и заставило Западную Церковь отложиться от Восточной. То есть Рим географический от Рима умышленного: от Византии. Церковь -- Христову невесту от Церкви -- жены государства. В своем движении на Восток Константин, возможно, руководствовался именно Востока этого политической конгениальностью -- деспотий без опыта демократии -- его собственному положению. Рим географический -- худо-бедно еще хранил какие-то воспоминания о роли сената. У Византии таких воспоминаний не было. 18 Сегодня мне сорок пять лет. Я сижу голый по пояс в гостинице "Ликабетт" в Афинах, обливаясь потом и поглощая в огромных количествах кока-колу. В этом городе я не знаю ни души. Выйдя вечером на улицу в поисках места, где б я мог поужинать, я обнаружил себя в гуще чрезвычайно воодушевленной толпы, выкрикивавшей нечто невразумительное, -- как я понимаю, у них на днях -выборы. Я брел по какой-то бесконечной главной улице, с ревущими клаксонами, запруженной то ли людьми, то ли транспортом, не понимая ни слова, -- и вдруг мне пришло в голову, что это и есть тот свет, что жизнь кончилась, но движение продолжается; что это и есть вечность. Сорок пять лет назад моя мать дала мне жизнь. Она умерла в позапрошлом году. В прошлом году -- умер отец. Их единственный ребенок, я, идет по улицам вечерних Афин, которых они никогда не видели и не увидят. Плод их любви, их нищеты, их рабства, в котором они и умерли, их сын свободен. И потому что они не встречаются ему в толпе, он догадывается, что он неправ, что это -- не вечность. 19 Что видел и чего не видел Константин, глядя на карту Византии. Он видел, мягко говоря, табулу расу. Провинцию империи, населенную греками, евреями, персами и т. п. -- публикой, с которой он давно уже привык иметь дело, -- с типичными подданными восточной части своей империи. Языком был греческий, но для образованного римлянина это было как французский для русского дворянина в XIX веке. Он видел город, мысом вдающийся в Мраморное море, -- город, который легко было защитить, стоило только обнести его стеной. Он видел города этого холмы, отчасти напоминавшие римские, и, если он прикидывал воздвигнуть там, скажем, дворец или церковь, вид из окон должен был быть сногсшибательный: на всю Азию, и вся Азия взирала бы на кресты, церковь эту венчавшие. Можно также представить себе, что он развлекал себя мыслью о контроле над доступом в этот город оставленных позади римлян. Им пришлось бы тащиться сюда через всю Аттику или плыть вокруг Пелопонесса. "Этого пущу, а этого не пущу". Так, наверно, думал он об устраиваемом им на земле варианте Рая. О эти таможенные грезы! И он видел, как Византия приветствует в нем своего защитника от Сасанидов и от наших с вами, милостивые государи и милостивые государыни, предков с той стороны Дуная и как она, Византия, целует крест. Не видел же он того, что имеет дело с Востоком. Воевать с Востоком -или даже освобождать Восток -- и жить на Востоке -- разные вещи. Византия, при всей ее греческости, принадлежала к миру с совершенно отличными представлениями о ценности человеческого существования, нежели те, что были в ходу на Западе, в -- каким бы языческим он ни был -- Риме. Хотя бы уже чисто в военном отношении Персия, например, была более реальной для Византии, чем Эллада. И разница в степенях этой реальности не могла не отразиться в мироощущении этих будущих подданных христианского государя. Если в Афинах Сократ был судим открытым судом, имел возможность произнести речь -- целых три! -- в свою защиту, в Исфагане или, скажем, в Багдаде такого Сократа просто бы посадили на кол -- или содрали бы с него живьем кожу, -- и дело с концом, и не было бы вам ни диалогов Платона, ни неоплатонизма, ни всего прочего -- как их действительно и не было на Востоке; был бы просто монолог Корана... Византия была мостом в Азию, но движение по этому мосту шло в обратном направлении. Разумеется, Византия приняла Христианство, но Христианству в ней было суждено овосточиться. В этом тоже в немалой степени секрет последующей неприязни к Церкви Восточной со стороны Церкви Римской. Да, спору нет, Христианство номинально просуществовало в Византии еще тысячу лет -- но что это было за Христианство и какие это были христиане -- другое дело. Не видел -- точней, не предвидел -- Константин и того, что впечатление, произведенное на него географическим положением Византии, -- впечатление естественное. Что подобное впечатление Византия сможет произвести на восточных властителей, стоит им взглянуть на карту. Что и возымело место. Не раз и не два, с довольно грустными последствиями для Христианства. До VI -VII вв. трения между Востоком и Западом в Византии носили, в общем, нормальный, типа я-с-тебя-шкуру-спущу, военный характер и решались силой оружия -- чаще всего в пользу Запада. Что, если и не увеличивало популярности креста на Востоке, по крайней мере внушало к нему уважение. Но к VII в. над всем Востоком восходит и воцаряется полумесяц, т.е. Ислам. С этого момента военные действия между Западом и Востоком, независимо от их исхода, начинают оборачиваться постепенной, неуклонной эрозией креста, релятивизмом византийского мироощущения в результате слишком близких и слишком частых контактов между двумя этими сакральными знаками. (Кто знает, не объясняется ли конечное поражение иконоклазма сознанием недостаточности креста как символа и необходимостью визуального соперничества с антифигуративным искусством Ислама? Не бред ли арабской вязи подхлестывал Иоанна Дамаскина?) Константин не предвидел, что антииндивидуализм Ислама найдет в Византии почву настолько благоприятную, что к IX веку Христианство будет готово бежать оттуда на Север. Он, конечно, сказал бы, что это не бегство, но распространение Христианства, о котором он, теоретически, мечтал. И многие на это кивнут головой в знак согласия, что да, распространение. Однако Христианство, принятое Русью, уже не имело ничего общего с Римом. Пришедшее на Русь Христианство бросило позади не только тоги и статуи, но и выработанный при Юстиниане Свод Гражданских Законов. Видимо, чтоб облегчить себе путешествие. 20 Приняв решение уехать из Стамбула, я пустился на поиски пароходной компании, обслуживающей линию Стамбул -- Афины или Стамбул -- Венеция. Я обошел несколько контор, но, как всегда на Востоке, чем ближе вы к цели, тем туманнее способы ее достижения. В конце концов я выяснил, что раньше начала июня ни из Стамбула, ни из Смирны уплыть мне на Запад не удастся, ни на пассажирском судне, ни на сухогрузе или танкере. В одном из агентств массивная турчанка, дымя жуткой папиросой что твой океанский лайнер, посоветовала обратиться в контору компании, носящей австралийское, как я поначалу вообразил, название "Бумеранг". "Бумеранг" оказался прокуренной грязноватой конторой с двумя столами, одним телефоном, картой -- естественно -- мира на стене и шестью задумчивыми брюнетами, оцепеневшими от безделья. Единственно, что мне удалось извлечь из одного из них, сидящего ближе к двери, это что "Бумеранг" обслуживает советские круизы по Черному и Средиземному, но что на этой неделе у них ничего нет. Интересно, откуда родом был тот старший лейтенант на Лубянке, придумавший это название? Из Тулы? Из Челябинска? 21 Благоприятность почвы для Ислама, которую я имел в виду, объяснялась в Византии скорее всего ее этническим составом, т.е. смешением рас и национальностей, ни врозь, ни тем более совместно не обладавших памятью о какой-либо внятной традиции индивидуализма. Не хочется обобщать, но Восток есть прежде всего традиция подчинения, иерархии, выгоды, торговли, приспособления -- т.е. традиция, в значительной степени чуждая принципам нравственного абсолюта, чью роль -- я имею в виду интенсивность ощущения -выполняет здесь идея рода, семьи. Я предвижу возражения и даже согласен принять их и в деталях и в целом. Но в какую бы крайность мы при этом ни впали с идеализацией Востока, мы не в состоянии будем приписать ему хоть какого-то подобия демократической традиции. И речь при этом идет о Византии до турецкого владычества: о Византии Константина, Юстиниана, Теодоры -- о Византии христианской. Но вот, например, Михаил Пселл, византийский историк, рассказывая в своей "Хронографии" о царствовании Василия II, упоминает, что его премьер-министром был его сводный брат, тоже Василий, которого в детстве, во избежание возможных притязаний на трон, просто кастрировали. "Естественная предосторожность, -- отзывается об этом историк, -- ибо, будучи евнухом, он не стал бы пытаться отобрать трон у законного наследника. Он вполне примирился со своей судьбой, -- добавляет Пселл, -- и был искренне привязан к царствующему дому. В конце концов, это ведь была его семья". Речь, заметим себе, идет о царствовании Василия II, т.е. о 986 -- 1025 гг. н. э. Пселл сообщает об этом походя, как о рутинном деле -- каковым оно и было -- при Византийском дворе. Н.э.? Что же тогда до н. э.? 22 И чем измеряется эта э.? И измеряется ли она вообще? Заметим себе, что описываемое Пселлом происходит до появления турок. То есть ни о каком там Баязете-Мехмете-Сулеймане еще ни слуху ни духу. Когда мы еще толкуем священные тексты, боремся с ересями, созываем соборы, сочиняем трактаты. Это -- одной рукой. Другой мы кастрируем выблядка, чтоб у него, когда подрастет, не возникло притязаний на трон. Это и есть восточное отношение к вещам, к человеческому телу, в частности; и какая там э. или тысячелетье на дворе, никакой роли не играет. Неудивительно, что Римская Церковь воротит от Византии нос. И тут нужно кое-что сказать о Римской Церкви. Ей, конечно, естественно было от Византии отвернуться. По причинам, перечисленным выше, но и еще потому, что, объективно говоря, Византия, этот Новый Рим, бросила Рим подлинный на произвол судьбы. За исключением Юстиниана, Рим был полностью предоставлен самому себе, то есть визиготам, вандалам и всем прочим, кому было не лень сводить с бывшей столицей древние или новые счеты. Константина еще понять можно: он вырос и провел большую часть своей жизни именно в Восточной империи. Что касается последующих византийских императоров, их отношение к Риму подлинному несколько менее объяснимо. Естественно, у них был хлопот полон рот дома, на Востоке, учитывая непосредственных соседей. Тем не менее, титул Римского императора все-таки должен был накладывать некоторые географические обязанности. Вся история, конечно, была в том, что Римскими императорами после Юстиниана становились выходцы, главным образом, из Восточных провинций, являвшихся главным поставщиком рекрутов для легионов, -- т.е. с нынешних Балкан, из Сирии, из Армении и т. п. Рим для них был, в лучшем случае, идеей. Как и большинство своих подданных, некоторые из них и по-латыни не знали ни слова. Тем не менее, все считали себя, и назывались, и писались римлянами. (Нечто подобное можно наблюдать и сегодня в разнообразных доминионах Британской Империи или -- зачем далеко ходить за примерами -среди, допустим, эвенков, являющихся советскими гражданами.) Иными словами, Рим остался сам по себе, и Римская Церковь тоже оказалась предоставленной самой себе. Было бы слишком долгим занятием описывать взаимоотношения Церкви в Византии и Церкви в Риме. Можно только заметить, что, в общем, оставленность Рима пошла в известной мере Римской Церкви на пользу. Но не только на пользу. 23 Я не предполагал, что эта записка о путешествии в Стамбул так разрастется, -- и начинаю уже испытывать раздражение: и в отношении самого себя, и в отношении материала. С другой стороны, я сознаю, что другой возможности обсудить все эти дела мне не представится, ибо, если она и представится, я ее сознательно упущу. В дальнейшем я обещаю себе и тем, кто уже дошел в чтении до этого места, большую сжатость -- хотя более всего мне хотелось бы сейчас бросить всю эту затею. Уж если довелось прибегнуть к прозе -- средству именно тем автору сих строк и ненавистному, что она лишена какой бы то ни было формы дисциплины, кроме подобия той, что возникает по ходу дела, -- уж если довелось пользоваться прозой, то лучше было бы сосредоточиться на деталях, на описании мест и характеров -- то есть тех вещей, столкнуться с которыми читателю этой записки, возможно, и не случится. Ибо все вышеизложенное, равно как и все последующее, рано или поздно должно прийти в голову любому человеку: ибо все мы, так или иначе, находимся в зависимости от истории. 24 Польза изолированности Церкви Римской от Церкви Восточной заключалась прежде всего в естественных выгодах, связанных с любой формой автономии. То есть Церкви в Риме почти никто и ничто, за исключением ее самой, не мешало выработаться в определенную твердую систему. Что и произошло. Комбинация Римского Права, принимаемого в Риме более всерьез, нежели в Византии, и собственной логики внутреннего развития Римской Церкви действительно определилась в этико-политическую систему, лежащую в основе так называемой западной концепции государственного и индивидуального бытия. Как почти всякий развод, и этот, между Византией и Римом, был далеко не полным: масса имущества оставалась общей. Но, в общем, можно утверждать, что названная концепция очертила вокруг себя некий круг, который именно в концептуальном смысле Восток не переступал и в пределах которого -- весьма обширных -- и выработалось то, что мы называем или подразумеваем под Западным Христианством и вытекающим из него миропониманием. Недостаток всякой, даже совершенной, системы состоит именно в том, что она -- система. То есть в том, что ей, по определению, ради своего существования, приходится нечто исключать, рассматривать нечто как чуждое и постольку, поскольку это возможно, приравнивать это чуждое к несуществующему. Недостатком системы, выработавшейся в Риме, недостатком Западного Христианства явилось его невольное ограничение представлений о Зле. Любые представления о чем бы то ни было зиждятся на опыте. Опытом зла для Западного Христианства оказался опыт, нашедший свое отражение в Римском Праве, с добавлением опыта преследования христиан римскими императорами до воцарения Константина. Этого немало, но это далеко не исчерпывает его, зла, возможности. Разводясь с Византией, Западное Христианство тем самым приравняло Восток к несуществующему и этим сильно и, до известной степени, губительно для самого же себя занизило свои представления о человеческом негативном потенциале. Сегодня, если молодой человек забирается с автоматом на университетскую башню и начинает поливать оттуда прохожих, судья -- если этого молодого человека удается обезвредить и он предстает пред судом -- квалифицирует его как невменяемого, и его запирают в лечебницу для душевнобольных. На деле же поведение этого молодого человека принципиально ничуть не отличается от кастрации того царского выблядка, о котором нам повествует Пселл. Как и не отличается оно от иранского имама, кладущего десятки тысяч животов своих подданных во имя утверждения его, имама, представлений о воле Пророка. Или -- от тезиса, выдвинутого Джугашвили в процессе все мы знаем чего, о том, что "у нас незаменимых нет". Общим знаменателем этих акций является антииндивидуалистическое ощущение, что человеческая жизнь -- ничто, т.е. отсутствие -- вполне естественное -- представления о том, что она, человеческая жизнь, священна, хотя бы уже потому, что уникальна. Я далек от того, чтобы утверждать, что отсутствие этого понимания -явление сугубо восточное. Весь ужас именно в том, что нет. Но непростительная ошибка Западного Христианства со всеми вытекающими из оного представлениями о мире, законе, порядке, норме и т. п. заключается именно в том, что, ради своего собственного развития и последующего торжества, оно пренебрегло опытом, предложенным Византией. Отсюда все эти становящиеся теперь почти ежедневными сюрпризы, отсюда эта неспособность -государственных систем и индивидуальная -- к адекватной реакции, выражающаяся в оценке явлений вышеупомянутого характера как следствий душевного заболевания, религиозного фанатизма и проч. 25 В Топкапи -- превращенном в музей дворце турецкого султана -- в отдельном павильоне собраны наиболее священные сердцу всякого мусульманина предметы, связанные с жизнью Пророка. В восхитительно инкрустированных шкатулках хранятся зуб Пророка, волосы с головы Пророка. Посетителей просят не шуметь, понизить голос. Еще там вокруг разнообразные мечи, кинжалы, истлевший кусок шкуры какого-то животного с различимыми на нем буквами письма Пророка какому-то конкретному историческому лицу и прочие священные тексты, созерцая которые, невольно благодаришь судьбу за незнание языка. Хватит с меня и русского, думал я. В центре, под стеклянным квадратным колпаком, в раме, отороченной золотом, находится предмет темно-коричневого цвета, сущность коего я не уразумел, пока не прочел табличку. Табличка, естественно, по-турецки и по-английски. Отлитый в бронзе "Отпечаток стопы Пророка". Минимум сорок восьмой размер обуви, подумал я, глядя на этот экспонат. И тут я содрогнулся: Йети! 26 Византия была переименована в Константинополь, если не ошибаюсь, при жизни Константина. В смысле простоты гласных и согласных, это название было, наверно, популярней у турок-сельджуков, чем Византия. Но и Стамбул тоже звучит достаточно по-турецки; для русского уха, во всяком случае. На самом деле Стамбул -- название греческое, происходит, как будет сказано в любом путеводителе, от греческого "стан полин" -- что означает(ло) просто "город". "Стан"? "Полин"? Русское ухо? Кто здесь кого слышит? Здесь, где "бардак" значит "стакан". Где "дурак" значит "остановка". "Бир бардак чай" -- один стакан чаю. "Дурак автобуса" -- остановка автобуса. Ладно хоть, что автобус только наполовину греческий. 27 Человеку с одышкой тут делать нечего, разве что нанять на весь день такси. Для попадающих в Стамбул с Запада город этот чрезвычайно дешев, В переводе на доллары-марки-франки и т. п. некоторые вещи не стоят ничего. Точнее: оказываются по ту сторону стоимости. Те же самые ботинки или, например, чай. Странное это ощущение -- наблюдать деятельность, не имеющую денежного выражения: никак не оцениваемую. Похоже на некий тот свет, пре-мир, и, вероятно, именно эта потусторонность и составляет знаменитое "очарование" Востока для северного скряги. 28 Что воспоследовало -- хорошо известно: невесть откуда возникли турки. Откуда они появились, ответ на это не очень внятен; ясно, что весьма издалека. Что привело их на берег Босфора -- тоже не очень ясно, но понятно, что лошади. Турки -- точней: тюрки -- были кочевниками: так нас учили в школе. Босфор, естественно, оказался преградой, и здесь-то тюрки, вместо того чтоб откочевать назад, решили перейти к оседлости. Все это звучит не очень убедительно, но мы это так и оставим. Чего они хотели от Константинополя-Византии-Стамбула -- это, по крайней мере, понятно: они хотели быть в Константинополе. Примерно того же, что и сам Константин. До XI века сакрального знака у них не было. В XI он появился. Как мы знаем, это был полумесяц. Но в Константинополе были христиане, константинопольские церкви венчал крест. Тюркский, постепенно превратившийся в турецкий, роман с Византией продолжался примерно три столетия. Постоянство принесло свои плоды, и в XIV веке крест уступил купола полумесяцу. Остальное хорошо документировано, и распространяться об этом нужды нет. Хотелось бы только отметить значительное структурное сходство того, "как было", с тем, "как стало". Ибо смысл истории в существе структур, не в характере декора. 29 Смысл истории! Что, в самом деле, может поделать перо с этим смешением рас, языков, вероисповеданий -- с этим принявшим вегетативный, зоологический характер падением вавилонской башни, в результате которого, в один прекрасный день, индивидуум обнаруживает себя смотрящим со страхом и отчуждением на свою руку или на свой детородный орган --не а ля Витгенштейн, но охваченный ощущением, что эти вещи принадлежат не ему, что они -- всего лишь составные части, детали "конструктора", осколки калейдоскопа, сквозь который не причина на следствие, но слепая случайность смотрит на свет. Можно выскочить на улицу -- но там летит пыль. 30 Разница между духовной и светской властью в Византии христианской была чрезвычайно незначительной. Номинально государю следовало считаться с суждениями Патриарха -- что нередко имело место. С другой стороны, государь зачастую не только назначал Патриарха, но, в ряде случаев, оказывался или имел основания считать себя большим христианином, чем Патриарх. Мы уже не говорим о концепции помазанника Божьего, которая одна могла избавить государя от необходимости считаться с чьим бы то ни было мнением. Что тоже имело место и что -- в сочетании с механическими чудесами, до которых Теофилий I был большой любитель, -- и оказало, между прочим, решающее влияние на выбор, сделанный Русью в IX веке. (Между прочим же, чудеса эти: рыкающие искусственные львы, механические соловьи, поднимающийся в воздух трон и т. п. -- византийский государь заимствовал, слегка их модифицировав, на Востоке, у своих персидских соседей.) Нечто чрезвычайно схожее происходило и с Высокой Портой, то бишь с Оттоманской империей, то бишь с Византией мусульманской. Мы опять-таки имеем дело с автократией, несколько более деспотического, сильно военизированного характера. Абсолютный глава государства -- падишах, он же султан. При нем, однако, существует Великий муфтий -- должность, совмещающая -отождествляющая -- власть духовную с административной. Управляется же все государство посредством чрезвычайно сложной иерархической системы, в которой преобладает религиозный (для удобства скажем -- идеологически выдержанный) элемент, В чисто структурном отношении расстояние между Вторым Римом и Оттоманской империей измеряемо только в единицах времени. Что это тогда? Дух места? Его злой гений? Дух порчи? И откуда, между прочим, "порча" эта в нашем лексиконе? Не от "Порты" ли? Неважно. Достаточно, что и Христианство, и бардак с дураком пришли к нам именно из этого места. Где люди обращались в Христианство в V веке с такой же легкостью, с какой они переходили в Ислам в XIV (и это при том, что после захвата Константинополя турки христиан никак не преследовали). Причины и того и другого обращений были те же самые: практические. Впрочем, это уже никак не связано с местом; это связано с видом. 31 О все эти бесчисленные Османы, Мехметы, Мурады, Баязеты, Ибрагимы. Селимы и Сулейманы, вырезавшие друг друга, своих предшественников, соперников, братьев, родителей и потомство -- в случае Мурада II или III -какая разница! -- девятнадцать братьев кряду -- с регулярностью человека, бреющегося перед зеркалом. О эти бесконечные, непрерывные войны: против неверных, против своих же мусульман-но-шиитов, за расширение империи, в отместку за нанесенные обиды, просто так и из самозащиты. И о этот институт янычар, элита армии, преданная сначала султану, но постепенно вырабатывавшаяся в отдельную, только со своими интересами считающуюся касту, -- как все это знакомо! О все эти чалмы и бороды -- эта униформа головы, одержимой только одной мыслью: рэзать -- и потому -- а не только из-за запрета, накладываемого исламом на изображение чего бы то ни было живого, -совершенно неотличимые друг от друга! Потому, возможно, и "рэзать", что все так друг на друга похожи и нет ощущения потери. Потому и "рэзать", что никто не бреется. ""Рэжу", следовательно существую". Да и что, вообще говоря, может быть ближе сердцу вчерашнего кочевника, чем принцип линейности, чем перемещение по плоскости, хоть в ту, хоть в эту сторону. И не оправданием, и не пророчеством ли одновременно звучат слова одного из них, опять-таки Селима, сказанные им при завоевании Египта, что он, как властитель Константинополя, наследует Восточную Римскую Империю и, следовательно, имеет право на земли, когда-либо ей принадлежавшие? Не та же ли нота зазвучит четыреста лет спустя в устах Устрялова и третьеримских славянофилов, чей алый, цвета янычарского плаща, флаг благополучно вобрал в себя звезду и полумесяц Ислама? И молот -- не модифицированный ли он крест? Эти непрерывные, на протяжении без малого тысячелетия, войны, эти бесконечные трактаты со схоластическими интерпретациями искусства стрельбы из лука -- не они ли ответственны за выработавшееся в этой части света отождествление армии и государства, политики-как-продолжения-войны-только-другими-средствами, за вдохновенные, но баллистически реальные фантазии Циолковского? И эта загадочная субстанция, эта пыль, летящая вам в морду на улицах Стамбула, -- не есть ли это просто бездомная материя насильственно прерванных бессчетных жизней, понятия не имеющая -- чисто по-человечески, -куда ей приткнуться? Так и возникает грязь. Что, впрочем, тоже не спасает от сильной перенаселенности. Человека с воображением, да к тому же еще и нетерпеливого, очень подмывает ответить на эти вопросы утвердительно. Но, может быть, не следует торопиться; может быть, надо повременить и дать им возможность стать "проклятыми" -- даже если на это уйдет несколько веков. О эти "века") -любимая единица истории, избавляющая индивидуума от необходимости личной оценки происшедшего и награждающая его почетным статусом жертвы истории. 32 В отличие от оледенения, цивилизации -- какие они ни на есть -перемещаются с Юга на Север. Как бы стремясь заполонить вакуум, оставленный оледенением. Тропический лес постепенно одолевает хвойный и смешанный -если не с помощью листа, то с помощью архитектуры. Иногда возникает ощущение, что барокко, рококо, даже шинкель -- просто бессознательная тоска вида о его вечнозеленом прошлом. Папоротник пагод -- тоже. В широтном направлении перемещаются только кочевники. И, как правило, с Востока на Запад. Кочевничество имеет смысл только в определенной климатической зоне. Эскимосы -- в пределах полярного круга; татары и монголы -- в пределах черноземной полосы. Купола юрт и иглу, конусы палаток и чумов. Я видел мечети Средней Азии -- мечети Самарканда, Бухары, Хивы: подлинные перлы мусульманской архитектуры. Как не сказал Ленин, ничего не знаю лучше Шах-И-Зинды, на полу которой я провел несколько ночей, не имея другого места для ночлега. Мне было девятнадцать лет, но я вспоминаю с нежностью об этих мечетях отнюдь не поэтому. Они -- шедевры масштаба и колорита, они -- свидетельства лиричности Ислама. Их глазурь, их изумруд и кобальт запечатлеваются на вашей сетчатке в немалой степени благодаря контрасту с желто-бурым колоритом окружающего их ландшафта. Контраст этот, эта память о цветовой (по крайней мере) альтернативе реальному миру, и был, возможно, поводом к их появлению. В них действительно ощущается идеосинкретичность, самоувлеченность, желание за(со)вершить самих себя. Как лампы в темноте. Лучше: как кораллы -- в пустыне. 33 Стамбульские же мечети -- это Ислам торжествующий. Нет большего противоречия, чем торжествующая Церковь, -- и нет большей безвкусицы. От этого страдает и Св. Петр в Риме. Но мечети Стамбула! Эти гигантские, насевшие на землю, не в силах от нее оторваться застывшие каменные жабы! Только минареты, более всего напоминающие -- пророчески, боюсь, -- установки класса земля-воздух, и указывают направление, в котором собиралась двинуться душа. Их плоские, подобные крышкам кастрюль или чугунных латок, купола, понятия не имеющие, что им делать с небом: скорей предохраняющие содержимое, нежели поощряющие воздеть очи горе. Этот комплекс шатра! придавленности к земле! намаза. На фоне заката, на гребне холма, их силуэты производят сильное впечатление; рука тянется к фотоаппарату, как у шпиона при виде военного объекта. В них и в самом деле есть нечто угрожающе-потустороннее, инопланетное, абсолютно герметическое, панциреобразное. И все это того же грязно-бурого оттенка, как и большинство построек в Стамбуле. И все это на фоне бирюзы Босфора. И если перо не поднимается упрекнуть ихних безымянных правоверных создателей в эстетической тупости, то это потому, что тон этим донным, жабои крабообразным сооружениям задан был Айя-Софией -- сооружением в высшей степени христианским. Константин, утверждают, заложил ее основание; возведена же она при Юстиниане. Снаружи отличить ее от мечетей невозможно, ибо судьба сыграла над Айя-Софией злую (злую ли?) шутку. При не помню уж каком султане, да это и не важно -- была Айя-София превращена в мечеть. Превращение это больших усилий не потребовало: просто с обеих сторон возвели мусульмане четыре минарета. И стало Айя-Софию не отличить от мечети. То есть архитектурный стандарт Византии был доведен до своего логического конца. Это именно с ее приземистой грандиозностью соперничали строители мечетей Баязета и Сулеймана, не говоря уже о меньших братьях. Но и за это упрекать их нельзя -- не только потому, что к моменту их прихода в Константинополь Айя-София царила над городом, но, прежде всего, потому, что и сама-то она была сооружением не римским, но именно восточным, точней -сасанидским. Как и нельзя упрекать того, неважно-как-его-зовут, султана за превращение христианского храма в мечеть: в этой трансформации сказалось то, что можно, не подумав, принять за глубокое равнодушие Востока к проблемам метафизического порядка. На самом же деле за этим стояло и стоит, как сама Айя-София с ее минаретами и христианско-мусульманским декором внутри, историей и арабской вязью внушенное ощущение, что все в этой жизни переплетается, что все, в сущности, есть узор ковра. Попираемого стопой. 34 Это -- чудовищная идея, не лишенная доли истины. Но попытаемся с ней справиться. В ее истоке лежит восточный принцип орнамента, основным элементом которого служит стих Корана, цитата из Пророка: вышитая, выгравированная, вырезанная в камне или дереве -- и с самим процессом вышивания, гравировки, вырезания и т. п. графически -- если принять во внимание арабскую письменность -- совпадающая. То есть речь идет о декоративном аспекте письменности, о декоративном использовании фразы, слова, буквы; о чисто визуальном к ним отношении. Оставляя в стороне неприемлемость подобного взгляда на слово (как, впрочем, и на букву), заметим здесь лишь неизбежно буквальное, пространственное -- ибо только средствами пространства и выражаемое -- восприятие того или иного священного речения. Отметим зависимость этого орнамента от длины строки и от дидактического аспекта речения, зачастую уже достаточно орнаментального самого по себе. Напомним себе: единица восточного орнамента -- фраза, слово, буква. Единицей -- основным элементом -- орнамента, возникшего на Западе, служит счет: зарубка -- и у нас в этот момент -- абстракции, -- отмечающая движение дней. Орнамент этот, иными словами, временной. Отсюда его ритмичность, его тенденция к симметричности, его принципиально абстрактный характер, подчиняющий графическое выражение ритмическому ощущению. Его сугубую не(анти)дидактичность. Его -- за счет ритмичности, повторимости -постоянное абстрагирование от своей единицы, от единожды уже выраженного. Говоря короче, его динамичность. Я бы заметил еще, что единица этого орнамента -- день -- идея дня -включает в себя любой опыт, в том числе и опыт священного речения. Из чего следует соображение о превосходстве бордюрчика греческой вазы над узором ковра. Из чего следует, что еще неизвестно, кто больший кочевник: тот ли, кто кочует в пространстве, или тот, кто кочует во времени. Идея, что все переплетается, что все лишь узор ковра, стопой попираемого, сколь бы захватывающей (и буквально тоже) она ни была, все же сильно уступает идее, что все остается позади, ковер и попирающую его стопу -- даже свою собственную -- включая. 35 О, я предвижу возражения! Я предвижу искусствоведа или этнолога, готовых оспорить с цифрами и с черепками в руках все вышеизложенное. Я предвижу человека в очках, вносящего индийскую или китайскую вазу с бордюрчиком, только что мной описанным, и восклицающего: А это что? И разве Индия (или Китай) не Восток? Хуже того, ваза эта или блюдо могут оказаться из Египта, вообще из Африки, из Патагонии, из Северной Америки. И заструится поток доказательств несравненной ихней правоты относительно того, что доисламская культура была фигуративной, что таким образом Запад просто отстал от Востока, что орнамент вообще, по определению, нефункционален или что пространство больше, чем время. Что я, в целях скорей всего политических, подменяю историю антропологией. Что-нибудь в этом роде, или того похуже. Что мне сказать на это? и надо ли говорить что-либо? Не уверен; но, тем не менее, замечу, что, не предвидь я этих возражений, я бы за перо не брался. Что пространство для меня действительно и меньше, и менее дорого, чем время. Не потому, однако, что оно меньше, а потому, что оно -- вещь) тогда как время есть мысль о вещи. Между вещью и мыслью, скажу я, всегда предпочтительнее последнее. И еще я предвижу, что не будет ни ваз, ни черепков, ни блюда, ни человека в очках. Что возражений не последует, что воцарится молчание. Не столько как знак согласия, сколько как свидетельство безразличия. Поэтому устервим наш довод немного и добавим, что ощущение времени есть глубоко индивидуалистический опыт. Что в течение жизни каждый человек, рано или поздно, оказывается в положении Робинзона Крузо, делающего зарубки и, насчитав, допустим, семь или десять, их перечеркивающего. Это и есть природа орнамента, независимо от предыдущей цивилизации или той, к которой человек этот принадлежит. И зарубки эти -- дело глубоко одинокое, обособляющее индивидуума, вынуждающее его к пониманию если не уникальности, то автономности его существования в мире. Это и есть основа нашей цивилизации. Это и есть то, от чего Константин ушел на Восток. К ковру. 36 Нормальный, душный, потный, пыльный майский день в Стамбуле. Сверх того, воскресенье. Человеческое стадо, бродящее под сводами Айя-Софии. Там, вверху, недосягаемые для зренья, мозаики с изображением то ли царей, то ли Святых. Ниже, на стенах, досягаемые, но недоступные разумению круглые металлические щиты с золотыми по черному полю, весьма стилизованными цитатами из Пророка. Своего рода монументальные камеи с литерами, напоминающими Джаксона Поллака или Кандинского. И тут я замечаю, что -скользко: собор потеет. Не только пол, но и мрамор стен. Камень потеет. Спрашиваю -- говорят, от сильного перепада температуры. И решаю -- от моего присутствия, и выхожу. 37 Взглянуть на Отечество извне можно, только оказавшись вне стен Отечества. Или -- расстелив карту. Но, как замечено выше, кто теперь смотрит на карту? Если цивилизации -- именно какие они ни на есть -- действительно распространяются, как растительность, в направлении, обратном оледенению, с Юга на Север, то куда было Руси при ее географическом положении деваться от Византии? Не только Руси Киевской, но и Московской, а там уж и всему остальному между Донцом и Уралом? И нужно еще поблагодарить Тамерлана и Чингисхана за то, что они несколько задержали процесс, что несколько подморозили, точней -- подмяли, цветы Византии. Это неправда, что Русь сыграла роль щита, предохранившего Запад от татаро-монгольского ига. Роль щита этого сыграл Константинополь -- тогда еще оплот организованного Христианства. (В 1403 году, между прочим, возникла под стенами Константинополя ситуация, которая чуть было не обернулась для Христианского -- вообще для всего тогда известного -- мира абсолютной катастрофой: Тамерлан встретился с Баязетом. По счастью, они обратили оружие против друг друга -- сказалось, видимо, внутрирасовое соперничество. Объединись они против Запада, т.е. в том направлении, в котором они оба двигались, мы смотрели бы нынче на карту миндалевидным, преимущественно карим оком.) Деваться Руси от Византии было действительно некуда, подобно тому как и Западу от Рима. И подобно тому как он зарастал с веками римской колоннадой и законностью, Русь оказалась естественной географической добычей Византии. Если на пути первого стояли Альпы, второму мешало только Черное море -глубокая, но, в конечном счете, плоская вещь. Русь получила -- приняла -- из рук Византии все: не только христианскую литургию, но, и это главное, христианско-турецкую (и постепенно все более турецкую, ибо более неуязвимую, более военно-идеологическую) систему государственности. Не говоря уже о значительной части собственно словаря. Единственно, что Византия растеряла по дороге на Север, это свои замечательные ереси, своих монофизитов, свой арианизм, своих неоплатоников и проч., составлявших самое существо ее духовного и литературного бытия. Но распространение ее на Север происходило в период все большего воцарения полумесяца, и чисто физическая мощь Высокой Порты гипнотизировала Север в большей мере, нежели теологическая полемика вымирающих схоластов. В конце концов, восторжествовал же неоплатонизм в искусстве. Мы знаем, откуда наши иконы, мы знаем, откуда наши луковки-маковки церквей. Мы знаем также, что нет ничего легче для государства, чем приспособить для своих нужд максиму Плотина насчет того, что задачей художника должно быть не подражание природе, но интерпретация идей. Что же касается идей, то чем покойный Суслов или кто там теперь занимает его место -- не Великий муфтий? Чем генсек не падишах или, лучше того, император? И кто, в конце концов, назначает Патриарха, как, впрочем, и Великого визиря, и муфтия, и халифа? И чем политбюро -- не Великий Диван? И не один ли шаг -- шах -- от дивана до оттоманки? Не Оттоманская ли мы теперь империя -- по площади, по военной мощи, по угрозе для мира Западного. И не больше ли наша угроза оттого, что исходит она от обвосточившегося до неузнаваемости -- нет! до узнаваемости! -Христианства. Не больше ли она, оттого что -- соблазнительней? И что мы слышим уже в этом вопле покойного Милюкова: "А Дарданеллы будут наши!"? Эхо Катона? Тоску христианина по своей святыне? Или все еще голос Баязета, Тамерлана, Селима, Мехмета? И уж коли на то пошло, коли уж мы цитируем и интерпретируем, то что звучит в этом крике Константина Леонтьева -- крике, раздавшемся именно в Стамбуле, где он служил при русском посольстве: "Россия должна править бесстыдно!" Что мы слышим в этом паскудном пророческом возгласе? Дух века? Дух нации? Или дух места? 38 Не дай нам Бог дальше заглядывать в турецко-русский словарь. Остановимся на слове "чай", означающем именно чай, откуда бы оно и он ни пришли. Чай в Турции замечательный, лучше, чем кофе, и, как почистить ботинки, ничего не стоит в переводе на любые известные нам деньги. Он крепок, цвета прозрачного кирпича, но не будоражит, ибо подается в этом бардаке -- стакане емкостью грамм в пятьдесят, не больше. Он -- лучшее из всего попавшегося мне в Стамбуле, этой помеси Астрахани и Сталинабада. Чай -- и зрелище стены Константина, которой я бы не увидел, если бы мне не повезло и шофер такси, которому сказано было ехать в Топкапи, не оказался жуликом и не покатил вокруг всего города. По высоте, толщине и характеру кладки стены вы можете судить о серьезности намерений ее строителя. Константин был предельно серьезен: ее развалины, в которых теперь ютятся цыгане, козы и промышляющие телом молодые люди, и сегодня могли бы удержать любую армию, будь нынешняя война позиционной. С другой стороны, если признать за цивилизациями характер растительный, то есть идеологический, то возведение и этой стены было пустой тратой времени. От антииндивидуализма, во всяком случае, от духа подчинения и релятивизма ни стеной, ни морем не отгородиться. Добравшись, в конце концов, до Топкапи и осмотрев большую часть его содержимого -- преимущественно "кафтаны" султанов, и лингвистически и визуально абсолютно совпадающие с гардеробом московских государей, я направился к цели моего во дворец этот паломничества -- к сералю, -- только чтобы обнаружить на дверях этого главного на свете павильона табличку, сообщавшую по-турецки и по-английски: "Закрыт на реставрацию". О если бы!-воскликнул я мысленно, пытаясь совладать с разочарованием. 39 Пора завязывать. Парохода, как я сказал, ни из Стамбула, ни из Смирны было не найти. Я сел в самолет и через два часа полета над Эгейским морем -сквозь воздух, не менее некогда обитаемый, чем архипелаг внизу, -приземлился в аэропорту в Афинах. В 68 километрах от Афин, в Суньоне, на вершине скалы, падающей отвесно в море, стоит построенный почти одновременно с Парфеноном в Афинах -разница в каких-нибудь 50 лет -- храм Посейдона. Стоит уже две тыщи с половиной лет. Он раз в десять меньше Парфенона. Во сколько раз он прекрасней, сказать трудно, ибо непонятно, что следует считать единицей совершенства. Крыши у него нет. Вокруг -- ни души. Суньон -- рыбацкая деревня с двумя-тремя теперь современными гостиницами -- лежит далеко внизу. Там, на вершине темной скалы, в вечерней дымке, издали храм выглядит скорее спущенным с неба, чем воздвигнутым на земле. У мрамора больше сходства с облаком, нежели с почвой. Восемнадцать белых колонн, соединенных белым же мраморным основанием, стоят на равном друг от друга расстоянии. Между ними и землей, между ними и морем, между ними и небом Эллады -- никого и ничего. Как и почти всюду в Европе, здесь побывал Байрон, вырезавший на основании одной из колонн свое имя. По его стопам автобус привозит туристов; потом он их увозит. Эрозия, от которой поверхность колонн заметно страдает, не имеет никакого отношения к выветриванию. Это -- оспа взоров, линз, вспышек. Потом спускаются сумерки, темнеет. Восемнадцать колонн, восемнадцать вертикальных белых тел, на равном расстоянии друг от друга, на вершине скалы, под открытым небом встречают ночь. Если бы они считали дни, таких дней было бы шестьдесят миллионов. Издали, впрочем, в вечерней дымке, благодаря равным между собой интервалам, белые их вертикальные тела и сами выглядят как орнамент. Идея порядка? Принцип симметрии? Чувство ритма? Идолопоклонство? 40 Наверное, следовало взять рекомендательные письма, записать, по крайней мере, два-три телефона, отправляясь в Стамбул. Я этого не сделал. Наверное, следовало с кем-то познакомиться, вступить в контакт, взглянуть на жизнь этого места изнутри, а не сбрасывать местное население со счетов как чуждую толпу, не отметать людей, как лезущую в глаза психологическую пыль. Что ж, вполне возможно, что мое отношение к людям, в свою очередь, тоже попахивает Востоком. В конце концов, откуда я сам? Но в определенном возрасте человек устает от себе подобных, устает засорять свои сознание и подсознание. Еще один -- или десяток -- рассказ о жестокости? Еще один -или сотня -- пример человеческой подлости, глупости, доблести? У мизантропии, в конце концов, тоже должны быть какие-то пределы. Достаточно поэтому, взглянув в словарь, установить, что "каторга" -тоже турецкое слово. Как и достаточно обнаружить на турецкой карте --то ли в Анатолии, то ли в Ионии -- город, называющийся "Нигде". 41 Я не историк, не журналист, не этнограф. Я, в лучшем случае, путешественник, жертва географии. Не истории, заметьте себе, географии. Это то, что роднит меня до сих пор с державой, в которой мне выпало родиться, с нашим печально, дорогие друзья, знаменитым Третьим Римом. Поэтому меня не слишком интересует политический курс нынешней Турции, реформы Ататюрка, чей портрет украшает засаленные обои самой последней кофейни, равно как и не поддающуюся никакому конвертированию и являющуюся нереальной формой оплаты реального труда турецкую лиру. Я приехал сюда взглянуть на прошлое, не на будущее, ибо последнего здесь нет: оно, какое оно ни есть, тоже ушло отсюда на Север. Здесь есть только незавидное, третьесортное настоящее трудолюбивых, но ограбленных интенсивностью истории этого места людей. Больше здесь уже никогда ничего не произойдет, кроме разве что уличных беспорядков или землетрясения. Может быть, впрочем, здесь еще откроют нефть: уж больно сильно воняет сероводородом Золотой Рог, с маслянистой поверхности которого открывается такой шикарный вид на панораму Стамбула. Впрочем, вряд ли, и вонь эта -вонь нефти, проливаемой проходящими через пролив ржавыми, только что не дырявыми танкерами. На ней одной, по-моему, можно было бы сколотить состояние. Впрочем, подобный проект покажется, наверно, местному человеку чересчур предприимчивым. Местный человек по натуре скорей консервативен, даже если он делец или негоциант, не говоря уже о рабочем классе, невольно, но наглухо запертом в традиционности, в консервативности нищенской оплатой труда. В своей тарелке местный человек выглядит здесь более всего под сводами бесконечно переплетающихся, подобно узору ковра или арабской вязи, мечетей, галерей местного базара, который и есть сердце, мозг и душа Стамбула. Это -город в городе: это и выстро ено на века. Этого ни на Запад, ни на Север, ни на Юг не перенести. ГУМ, Бонмарше, Харрод, Мэйси, вместе взятые и в куб возведенные, суть детский лепет в сравнении с этими катакомбами. Странным образом, но благодаря горящим везде гирляндам желтых стоваттных лампочек и бесконечной россыпи бронзы, бус, браслетов, серебра и золота под стеклом, не говоря уже о собственно коврах, иконах, самоварах, распятиях и прочем, базар этот в Стамбуле производит впечатление именно православной церкви, разветвляющейся и извивающейся, впрочем, как цитата из Пророка. Плоский вариант Айя-Софии. 42 Цивилизации двигаются в меридиональном направлении. Кочевники (включая войны новейшего времени, ибо война суть эхо кочевого инстинкта) -- в широтном. Это, видимо, еще один вариант креста, привидевшегося Константину. Оба движения обладают естественной (растительной или животной) логикой, учитывая которую, нетрудно оказаться в состоянии, когда никого и ни в чем нельзя упрекнуть. В состоянии, именуемом меланхолией или -- более справедливо -- фатализмом. Его можно приписать возрасту, влиянию Востока; при некотором усилии воображения -- христианскому смирению. Выгоды этого состояния очевидны, ибо они эгоистичны. Ибо оно -- как и всякое, впрочем, смирение -- достигается всегда за счет немого бессилия жертв истории -- прошлых, настоящих, будущих; ибо оно является эхом бессилия миллионов. И если вы уже не в том возрасте, когда можно вытащить из ножен меч или вскарабкаться на трибуну, чтобы проорать морю голов о своем отвращении к прошедшему, происходящему и имеющему произойти, если таковая трибуна отсутствует или если таковое море пересохло, -- все-таки остается еще лицо и губы, по которым может еще скользнуть вызванная открывающейся как мысленному, так и ничем не вооруженному взору картиной улыбка презрения. 43 С ней, с этой улыбкой на устах, можно взобраться на паром и отправиться пить чай в Азию. Через двадцать минут можно сойти в Чингельчее, найти кафе на самом берегу Босфора, сесть на стул, заказать чай и, вдыхая запах гниющих водорослей, наблюдать, не меняя выражения лица, как авианосцы Третьего Рима медленно плывут сквозь ворота Второго, направляясь в Первый. Стамбул -- Афины, июнь 1985

координаты художника портретиста русской матрешки Россия Москва метро Динамо или Савеловская +7 903 598 35 00 Григорий

ПРЕДЫДУЩАЯ НА ГЛАВНУЮ СЛЕДУЩАЯ
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика